Я молюсь о том, чтобы из мира никогда не исчезли драконы. Я говорю это со всей искренностью, хотя и сыграл свою роль в гибели одного великого змея. Ибо дракон - это квинтэссенция врага, величайший враг, непобедимое воплощение разрушения. Дракон, превыше всех других существ, даже демонов и дьяволов, вызывает образы мрачного величия, величайшего зверя, свернувшегося калачиком на величайшем кладе сокровищ. Они - высшее испытание для героя и высший страх для ребенка. Они старше эльфов и более сродни земле, чем дворфы. Великие драконы - это сверхъестественный зверь, основной элемент зверя, та самая темная часть нашего воображения.

Волшебники не могут рассказать об их происхождении, хотя верят, что великий волшебник, бог волшебников, должен был сыграть какую-то роль в первом порождении зверя. У эльфов с их длинными преданиями, объясняющими создание каждого аспекта мира, есть много древних историй о происхождении драконов, но они признаются в частном порядке, что на самом деле понятия не имеют, как драконы появились на свет.

Моя собственная вера более проста и в то же время более сложна. Я считаю, что драконы появились в мире сразу после зарождения первой разумной расы. Я не приписываю их создание какому-либо богу волшебников, но, скорее, самой простой фантазии, порожденной невиданными страхами тех первых разумных смертных.

Мы создаем драконов, как и богов, потому что они нам нужны, потому что где-то в глубине души мы понимаем, что мир без них - это мир, в котором не стоит жить.

На земле так много людей, которые хотят получить ответ, окончательный ответ на всё в жизни и даже на всё после жизни. Они изучают и проверяют, и поскольку те немногие находят ответы на некоторые простые вопросы, они полагают, что ответы есть на все вопросы. Каким был мир до появления людей? Была ли тьма до появления солнца и звезд? Было ли вообще что-нибудь? Кем были мы, каждый из нас, до своего рождения? И кем, что важнее всего, мы будем после смерти?

Из сострадания я надеюсь, что эти вопрошающие никогда не найдут того, что ищут.

Один самопровозглашённый пророк выступил в Десяти Городах, отрицая возможность загробной жизни, утверждая, что те люди, которые умерли и были воскрешены священниками, на самом деле никогда не умирали, и что их заявления о переживаниях за пределами могилы были искусным трюком, разыгранным их собственными сердцами, уловкой, чтобы облегчить путь в небытие. Ибо это все, что есть, сказал он, - пустота, небытие.

Никогда в жизни я не слышал, чтобы человек так отчаянно умолял кого-то доказать, что он не прав.

Ведь с чем мы останемся, если не останется никакой тайны? Какую надежду мы можем обрести, если знаем все ответы?

Что же тогда внутри нас так отчаянно хочет отрицать магию и разгадать тайну? Я полагаю страх, основанный на многочисленных неопределенностях жизни и величайшей неопределенности смерти. Отбросьте эти страхи, говорю я, и живите свободно от них, ибо если мы просто отступим назад и посмотрим на правду мира, то обнаружим, что вокруг нас действительно существует магия, необъяснимая цифрами и формулами. Что такое страсть, которую вызывает волнующая речь полководца перед отчаянной битвой, если не магия? Что такое покой, который может познать младенец на руках у матери, если не магия? Что такое любовь, если не магия?

Нет, я не хотел бы жить в мире без драконов, как не хотел бы жить в мире без магии, ибо это мир без тайны, а это мир без веры.

И это, боюсь, для любого разумного, сознательного существа было бы самой жестокой уловкой из всех.

Он хочет вернуться домой. Он хочет найти мир, который когда-то знал. Я не знаю, что движет Бренором - обещание богатства или простота. Он хочет найти Мифрил Халл, очистить его от всех чудовищ, которые теперь населяют это место и вернуть его клану Боевого Молота.

На первый взгляд это желание кажется разумным и даже благородным. Все мы ищем приключений, а для тех, чьи семьи живут в благородных традициях, желание отомстить за обиду и восстановить имя и положение семьи нельзя недооценивать.

Наш путь в Мифрил Халл, скорее всего, не будет легким. Между Долиной Ледяного Ветра и регионом к востоку от Лускана лежит множество опасных, нецивилизованных земель, и, конечно, этот путь обещает стать еще более мрачным, если мы найдем вход в затерянные дворфские шахты. Но меня окружают умелые и сильные друзья, и поэтому я не боюсь никаких чудовищ - по крайней мере тех, с которыми мы можем сразиться мечом. Нет, мой единственный страх, связанный с нашим путешествием - это страх за Бренора Боевого Молота. Он хочет вернуться домой, и на то есть много веских причин. Остается одна веская причина, почему он не должен этого делать, и если источником его желания является ностальгия, то, боюсь, его ждет горькое разочарование.

Ностальгия - это, возможно, самая большая ложь, которую мы все себе говорим. Это наведение лоска на прошлое, чтобы соответствовать чувствам настоящего. Для некоторых это приносит определенный комфорт, ощущение себя и источника, но другие, я боюсь, заходят слишком далеко в этих измененных воспоминаниях и из-за этого парализуют себя по отношению к реальности.

Интересно, сколько людей тоскует по "прошлому, более простому и лучшему миру", никогда не признавая истину, что, возможно, это они были проще и лучше, а не мир вокруг них?

Как эльф дроу, я рассчитываю прожить несколько столетий, но те первые несколько десятилетий жизни дроу, да и поверхностного эльфа, не так уж сильно отличаются в плане эмоционального развития от человеческих, полуросликовых или дворфских. Я тоже помню идеализм и энергию моей юности, когда мир казался мне простым местом, когда добро и зло были ясно написаны на тропе перед каждым моим шагом. Возможно, в каком-то странном смысле, благодаря тому, что мои ранние годы были так полны ужасных переживаний, были так полны среды и опыта, которые я просто не мог вынести, мне сейчас лучше. Ведь в отличие от многих из тех, кого я встречал на поверхности, мое существование неуклонно улучшалось.

Способствовало ли это моему оптимизму, как в отношении моего собственного существования, так и в отношении всего окружающего мира?

Так много людей, особенно тех, кто перешагнул середину ожидаемой жизни, продолжают оглядываться назад в поисках своего рая, продолжают утверждать, что мир был намного лучше, когда они были молоды.

Я не могу в это поверить. Возможно, есть конкретные случаи, когда это действительно так - король-тиран сменяет сострадательного правителя, чума охватывает землю после эпохи здоровья, - но я верю, я должен верить, что люди в мире совершенствуются, что естественная эволюция цивилизаций, хотя и не обязательно прямолинейная, движется к улучшению мира. Ибо каждый раз, когда находится лучший путь, люди естественным образом тяготеют к нему, а неудачные эксперименты оставляют. Я слушал, как Вульфгар рассказывает об истории своего народа, например, о варварских племенах Долины Ледяного Ветра, и меня поражает и ужасает жестокость их прошлого, постоянные войны племени с племенем, массовые изнасилования захваченных женщин и пытки пленных мужчин. Племена Долины Ледяного Ветра, несомненно, по-прежнему жестоки, но, если верить устным преданиям, не сравнялись со своими предшественниками. Для меня это вполне логично, и поэтому я надеюсь, что тенденция сохранится. Возможно, однажды появится великий варварский вождь, который действительно найдет любовь к женщине, найдёт жену, которая вызовет у него уважение, практически неизвестное среди варваров. Поднимет ли этот вождь статус женщины в племени?

Если это произойдет, варварские племена Долины Ледяного Ветра обнаружат в половине своего населения силу, которую они просто не понимают. Если это произойдет, если женщины варваров обретут более высокий статус, то соплеменники никогда, никогда не заставят их вернуться к их нынешней роли, которую можно описать только как рабство.

И все они, мужчины и женщины, станут лучше от этих перемен.

Потому что для того, чтобы изменения среди разумных существ были продолжительными, эти изменения должны быть к лучшему. И так цивилизации, народы развиваются к лучшему пониманию и лучшему месту.

Для матерей Мензоберранзана, как для многих поколений семей тиранов, так и для многих богатых землевладельцев, перемены могут рассматриваться как определенная угроза их властной базе, и поэтому их сопротивление им кажется логичным, даже ожидаемым. Как же найти объяснение тому, что так много людей, даже живущих в нищете, как их родители и родители их родителей, и так из поколения в поколение, относятся к любым переменам с одинаковым страхом и отвращением? Почему бы самому низшему крестьянину не желать развития цивилизации, если это развитие может привести к лучшей жизни для его детей?

Казалось бы, это логично, но я убедился, что это не так: для многих, если не для большинства недолговечных людей, проживших свои самые крепкие и здоровые годы, оставивших позади свои лучшие дни, принятие любых перемен кажется нелегким делом. Нет, многие из них тоскуют по прошлому, по тому времени, когда мир был "проще и лучше". Они жалеют о переменах на личном уровне, как будто любые улучшения, которые могут сделать те, кто идет позади них, прольют яркий и обличительный свет на их собственные недостатки.

Возможно, так оно и есть. Возможно, это один из наших самых основных страхов, порожденный глупой гордостью, что наши дети будут знать больше, чем мы. В то же время, когда так много людей превозносят достоинства своих детей, нет ли в них глубокого страха, что эти дети увидят ошибки своих родителей?

У меня нет ответов на этот кажущийся парадокс, но ради Бренора я молюсь, чтобы он искал Мифрил Халл по правильным причинам, ради приключений и испытаний, ради своего наследия и восстановления фамилии, а не из-за желания сделать мир таким, каким он был раньше.

Я считаю, что ностальгия - это необходимая вещь и способ для каждого из нас найти покой в том, чего мы достигли или даже не смогли достичь. В то же время, если ностальгия побуждает к действиям, направленным на возвращение в то сказочное, окрашенное в радужные тона время, особенно тех, кто считает свою жизнь неудачной, то это пустая затея, обреченная породить лишь разочарование и еще большее чувство неудачи.

Еще хуже, если ностальгия ставит преграды на пути эволюции, тогда это действительно ограничивающая вещь.

В своих путешествиях по поверхности я однажды встретил человека, который носил свои религиозные убеждения как почетный знак на рукавах своей туники. «Я - последователь Гонда!» - с гордостью сказал он мне, когда мы сидели рядом в баре таверны, я потягивал вино, а он, боюсь, немного переборщил с более крепким напитком. Он продолжил объяснять предпосылки своей религии, саму причину своего существования, что все вещи основаны на науке, механике и открытиях. Он даже спросил, может ли он взять кусочек моей плоти, чтобы изучить ее и определить, почему кожа эльфа дроу черная. «Какого элемента не хватает, - спрашивал он, - что отличает вашу расу от ваших сородичей с поверхности?»

Я думаю, что последователь Гонда искренне верил в свое утверждение, что если он сможет просто найти различные элементы, из которых состоит кожа дроу, то сможет изменить пигментацию, чтобы темные эльфы стали более похожими на своих сородичей с поверхности, и, учитывая его преданность, почти фанатизм, мне показалось, что он чувствовал, что сможет изменить не только внешность.

Потому что в его представлении, все вещи можно объяснить и исправить.

Как я мог хотя бы начать объяснять ему всю сложность происходящего? Как я мог показать ему различия между дроу и поверхностным эльфом в самом взгляде на мир, возникшем в результате многовекового хождения по разным дорогам?

Для фанатика Гонда все можно разложить, разобрать и собрать обратно. Даже магия волшебника может быть не более чем способом передачи универсальных энергий - и это тоже однажды может быть воспроизведено. Мой спутник обещал мне, что он и его коллеги жрецы-изобретатели однажды воспроизведут каждое заклинание из репертуара любого волшебника, используя природные элементы в нужных комбинациях.

Но не было сказано ни слова о дисциплине, которой должен достичь любой волшебник, совершенствуя свое ремесло. Не упоминалось и о том, что могущественная магия не дается никому, а скорее зарабатывается, день за днем, год за годом, десятилетие за десятилетием. Это стремление длиною в жизнь с постепенным увеличением силы, столь же мистической, сколь и светской.

Так и с воином. Последователь Гонда рассказывал о некоем оружии, называемом аркебузой - трубчатом метательном снаряде, во много раз превосходящем по мощности самый сильный арбалет.

Такое оружие вселяет ужас в сердце настоящего воина, и не потому, что он боится стать его жертвой, и даже не потому, что он боится, что однажды оно заменит его. Такое оружие вызывает ужас, потому что истинный воин понимает: пока человек учится владеть мечом, он также должен учиться тому, зачем и когда его применять. Наделять силой мастера оружия кого угодно, без усилий, без тренировок и доказательств того, что уроки усвоены, значит отрицать ответственность, которая приходит с такой силой.

Конечно, есть волшебники и воины, которые совершенствуют свое ремесло, не научившись той эмоциональной дисциплине, которая должна ему сопутствовать, и, безусловно, есть те, кто достигает большого мастерства в любой профессии в ущерб всему миру - Артемис Энтрери является идеальным примером - но такие люди, к счастью, редки, и в основном потому, что их эмоциональный недостаток обнаруживается в самом начале их карьеры, и это часто приводит к довольно резкому падению. Но если последователь Гонда добьется своего, если его ошибочное представление о рае воплотится в жизнь, то все годы обучения будут мало что значить. Любой дурак может взять в руки аркебузу или другое мощное оружие и уничтожить опытного воина. Или любой ребенок может воспользоваться магической машиной Гонда, воспроизвести огненный шар и сжечь полгорода.

Когда я высказал последователю Гонда некоторые из своих опасений, он, казалось, был шокирован - не разрушительными возможностями, а скорее моим, как он выразился, высокомерием. «Изобретения жрецов Гонда сделают всех равными!» - заявил он. - «Мы возвысим низшего крестьянина».

Едва ли. Все, что сделает последователь Гонда и его приспешники - это обеспечит смерть и разрушение на уровне, доселе неизвестном в Королевствах.

Больше ничего нельзя было сказать, ибо я знал, что этот человек никогда не услышит моих слов. Он считал меня или, если на то пошло, любого, кто достиг уровня мастерства в боевых или магических искусствах, высокомерным, потому что не мог оценить жертвы и самоотверженность, необходимые для таких достижений.

Высокомерный? Если бы так называемый низший крестьянин последователя Гонда пришел ко мне с желанием научиться боевым искусствам, я бы с радостью обучил его. Я бы радовался его успехам так же, как и своим собственным, но я бы требовал, всегда требовал, чтобы он был скромен, предан своему делу и понимал силу, которой я обучаю, понимал потенциал разрушения. Я не стал бы учить никого, кто не продолжал бы проявлять должный уровень сострадания и общности. Чтобы научиться пользоваться мечом, нужно сначала понять, когда им пользоваться.

В линии рассуждений последователя Гонда есть еще одна ошибка, на мой взгляд, чисто эмоциональная. Если машины заменят достижения, то к чему будут стремиться люди? И кто мы, собственно, без таких целей?

Остерегайтесь инженеров общества, говорю я, которые хотят сделать всех в мире равными. Возможности должны быть равными, но достижения должны оставаться индивидуальными.