Разбилось зеркальце на два куска,

порвались струны лютни драгоценнои.

Была любовь,

теперь — одна тоска,

все жду я гуся в облаках,

цветы увяли в волосах,

и спрятан веер мой с четой священной*...

Вернется ласточка весной,

а я

вся изойду тоской.

К могилам предков

перед храмом припаду,

на челн взойду —

в реке

увижу лик свой, раненный весной.

Кукушка в туманном лесу куковала,

и ветер утих, и дождить перестало,

над грушей расцветшею — серпик луны,

сережки на иве — средина весны.

И ночи еще так длинны,

да коротки сны.

Я опять во хмелю,

лихо песня летит.

Под луной

ледяная волна

лижет брошенного скакуна.

Занавеска с цветами

струится,

как пушинка, легка,

чаровница,

на меня шаловливо глядит.

Средь тополей, один,

танцую и кружусь,

горлянку подниму —

и снова приложусь.

А протрезвев,

покину мир цветов,

в травинках, лепестках весь ворочусь —

в мой яшмовый сосуд подлить еще вина...

Дождь грушевых цветов:

пришла весна.

С тихим клекотом гуси летят на прибрежный песок,

одинокая утка к закатному свету спешит,

у воды пара хижин да редкий лесок.

И челнок — будто кисти мазок.

Напевая чуть слышно, заходит рыбак в камыши.

Крик ночной обезьяны

преисполнен тоски,

одинокие путники —

словно кисти мазки,

гонг сокрытого храма

прозвучал в тишине,

повлажневшая зелень

поднялась по стене,

ветерка дуновение

пронеслось по сосне,

лунно-льдистые блики

по утуну скользят...

Это — осень душистая

во дворце на холодной луне.*

Не развеять свече

эту вечную вешнюю муку,

не поются стихи,

я одна

и грустна.

Средь ветвей абрикоса

застряла луна,

и журчит ручеек под корнями бамбука.

Только гуси что-то пишут

на холодных облаках,

словно феникс сиротливый.

отражаюсь в зеркалах.

Ветер осени

ночами навевает мне тоску,

потому что Вас увидеть не могу.

Одинокая,

возьму бокал вина.

Свечка тает.

Я одна,

я хмельна...

Рассветает.

Тучи скрыли луну.

В одиночестве

сны так пугливы!

И светильник угас.

Зябко мне,

сиротливо.

Весь в росе,

как в слезах,

одинокий цветок,

на осеннем ветру

стонет,

мечется ива...

Ах, влетел дикий гусь —

он принес мне письмо в теремок!

Бесконечная прядь седины,

расписной теремок

и балкон вдоль стены.

Торопливые чайки да цапли

снуют суетливой гурьбой

под горой,

над леском —

чуть заметные облака,

тростником заросли берега,

и приткнулись пустые челны.

Словно тушью черта,

вьется тропка, черна,

я не знаю цветов,

что несчетно растут у реки.

Ах, как трудно писать мне —

разлукой

душа смущена!

... Опадают цветы,

и плывут по воде лепестки.

Вот уже тополя зацвели,

и холмы развиднелись вдали,

и прогрелась река в глубине...

Соловьи за зеленым окном,

расскажите же мне, —

где Владыка весны?

Мы тоскою весенней больны,

незаметно уязвлены...

Близок праздник Цинмин,

только заперт мой дом,

и стучится

лишь дождик один.

К засыхающей сливе

от горы сиротливой

спрыгнул радуги светлый мосток.

Грусть пипа,

чуть заметен челнок,

козодоя печальный звучит голосок,

на кусте чайной розы

застыл аромат,

как на свитке художника,

яркие холмы стоят,

и прохожий спешит к винной лавке

под синий флажок.

На закате краснеют слегка

легковейные облака,

тополя

и опавший цветок.

До свиданья, цветы!

Снято

платье весны,

над беседкой блаженства

деревья

тенисто-густы.

Склоны дальних холмов

скрыла цепь облаков.

Приютите прохожего,

ивы,

пока зелены.

Не забыть мне вовек

этот дивный пейзаж.

Экипаж,

чуть замедли свой бег!

О, прощай...

И ушел человек.

На ветках, окутанных дымкой,

кукушка всю ночь куковала.

И ветер утих,

и дождить перестало,

над грушей расцветшею —

серпик луны,

сережки на иве —

средина весны.

Тревожны и коротки сны!

А ночи еще ведь длинны...

Вышивать я устала,

иголки в руках не держу,

растеряла все шпильки

и праздно лежу.

Уж соловушка в ивах

оплакал весну,

танец начали ласточки за занавеской.

Вешний ветер силен —

все опять пристрастились к вину.