В брошенных ныне пустынных покоях

Не умещались

 таблички гостей на постели.

Желтые травы под ивой сухою

Были тем местом,

 где танцевали и пели.

Здесь паутину густую паук

 сплел по резным потолкам.

Бедные окна шелками зелеными

 ныне украсились там.

Густо румяна лежат,

Пудра струит аромат, —

Но почему-то седеют виски,

 инеем белым блестят.

Только вчера над костями насыпан

 холмик могильный из желтой земли,

Ныне под шелковым пологом красным

 в брачную ночь, молодые легли.

Золота полон сундук,

Полон сундук серебром,

Станешь ты нищим в мгновение ока —

 люди злословят кругом.

Ныне вздыхаешь, что краткую жизнь

 прожил другой человек, —

Можешь ли знать, что, придя с похорон,

 тоже окончишь свой век?

Все наставленья на свете

Часто не могут помочь — и тиранами

 вскоре становятся дети.

Тонкие яства вкушая,

Кто ожидает, что жизнь он окончит,

 в грязных притонах скитаясь.

Те презирали

 шапки ничтожных по чину, —

Ныне за это

 с шейной колодкой стоят!

Эти ходили

 в рваной холодной одежде, —

Нынче ничто им

 длинный вельможи халат.

Вся наша жизнь — суета:

Только окончишь ты песню свою, —

 песня раздастся моя;

Земли, что были чужими вчера,

Завтра — родные края.

Все наши хлопоты — вздор:

Мы ведь в конце-то концов

Людям другим — не себе —

К свадьбе готовим убор.

В начале всего, в первозданные годы,

Кто чувства любовного вырастил всходы?

При чувстве глубоком,

 при нежных свиданьях на лоне природы,

Когда одолеют сомнения,

В те дни, когда в сердце страдания,

Во время тоски и молчания

Вы глупые чувства развеять хотите.

По этой причине

Покажем мы "Красного терема сон",

 о золоте грустном, о скорбном нефрите.

Воет всю ночь напролет над прудом

 ветер холодный осенний,

Будто в пурпурную яшму одеты

 лилий и лотосов тени.

Листья кувшинок, осоки цветы

 справиться с грустью не в силах,

Иней и росы к земле наклонили

 хрупкое веток сплетенье.

Здесь уж вовек не послышится стук

 шахмат фигур за игрою;

Ласточки грязью, упавшею с гнезд,

 доски от шахмат покроют.

В древности люди жалели о том,

 что расстаются с друзьями, —

Мне же сегодня расстаться пришлось

 с нежно любимой сестрою.

Воет всю ночь напролет над прудом

 ветер холодный осенний,

Будто в пурпурную яшму одеты

 лилий и лотосов тени.

Листья кувшинок, осоки цветы

 справиться с грустью не в силах,

Иней и росы к земле наклонили

 хрупкое веток сплетенье.

Здесь уж вовек не послышится стук

 шахмат фигур за игрою;

Ласточки грязью, упавшею с гнезд,

 доски от шахмат покроют.

В древности люди жалели о том,

 что расстаются с друзьями, —

Мне же сегодня расстаться пришлось

 с нежно любимой сестрою.

Все жизни пружины понятны тебе,

 ты так высока по уму.

Но ты не постигла,

 что знание будет причиною мук.

Еще до рожденья

 ты сердце разбила свое,

А после кончины

 желанья души ни к чему.

Все люди спокойны в богатой семье,

Но гибнет семья, разбегаются люди,

 все в разных краях кочуют.

Напрасно мирской суетой занимала

 полжизни ты сердце свое.

Все это промчалось, как тягостный сон

 на третью стражу ночную:

Внезапно разносится гром,

Как будто большой разрушается дом,

И сумрак наполнен тоской,

Как будто бы гаснет светильник ночной.

Увы!

Веселость твоя рассеется вдруг,

 тоска тебя будет терзать.

Как жалко, что в мире людей

Конец свой нельзя угадать!

Вчерашнею ночью

 сны красного терема снились;

Сегодня стемнело —

 я край воспеваю речной.

Над островом тучи

 собрались с великого моря;

Туман под горою

 смыкается с чащей лесной.

Один только месяц

 во все времена неизменен;

Но разные чувства

 владеют людскою душой.

И если в Ханьнани

 весенние дни расцветают,

Неужто спокойным

 останется сердце весной?!

Дошел рассказ

 до скорбного конца;

Нескладных слов

 звучанье все грустней.

Все миновало,

 все прошло как сон, —

Умолкни смех

 над глупостью людей!

Если все в мире понятно тебе,

 значит, ты очень учен;

Если все люди с тобой хороши,

 значит, ты тонок душой.

Когда за правду ложь сочтут,

 тогда и правда — ложь;

Когда ничто — есть бытие,

 и бытие — ничто.

Кровавые слезы разлуки, как красный горох, —

все падают, не иссякают.

Цветы и весенние ивы не все распустились,

но башню резную скрывают.

Никак не усну, если капли дождя за окном

в ночной тишине застучали,

Никак не забыть мне

ни старой печали, ни новой печали.

Нельзя проглотить мне от спазмы, сжимающей горло,

ни риса, ни капли вина.

И в зеркале в форме цветка водяного каштана

моя худоба лишь видна.

Сведенные брови

морщин не разгладят своих,

Никак не приходит

рассвет у часов водяных.

Увы!

Как синие-синие горы, закрывшие дали,

моя необъятна печаль;

Она бесконечна, как эти лазурные воды,

все время бегущие вдаль.

Мог ли я думать:

 всей жизни моей устремленье

Душу все больше

 мою наполняет тоской.

Грусть появилась,

 виски мои туго стянула;

Ты же ушла,

 оглянувшись и раз и другой

Тень промелькнула,

 летевшая быстро, как ветер;

Кто же подругой

 может мне стать под луной?

Свет этот лунный,

 как будто желая ответить,

Прежде всего

 засиял над твоей головой!

Обвитые дымкой, изгибы бровей

 как будто печальны, — но нет, не печальны.

Таящее чувство сияние глаз

 как будто с улыбкой, — но нет, без улыбки.

Души ее вечная грусть

 скрывается в ямочках щек.

И вся красота воплотилась

 в болезненном теле ее.

Чуть видно, чуть видно сверкает слеза,

Чуть слышно, чуть слышно уста ее дышат.

Тиха, словно нежный цветок,

 глядящийся в зеркало вод;

Гибка, словно тонкая ива,

 пригнутая ветром к земле.

Понятливым сердцем — и сердце Би Ганя

 сумела она превзойти,

Во время болезни — прелестную Си-цзы

 сумела бы, верно, затмить.

Она показалась из ивовой рощи,

Явилась она из узорных покоев.

Где легкой ступила ногою,

Испуганно птицы взлетали над нею.

И вот уже близко она,

Прошла ее тень круговой галереей.

Ее рукава закружились, как ветер,

Духов орхидеи струя аромат;

Качается платье тихонько, как лотос,

Подвески из яшмы на платье звенят.

Лицо улыбнулось, как персик весенний,

Прическу, как тучу, скрепил изумруд;

Слегка приоткрытые вишенки-губы, —

В них зубы, как зерна граната, блеснут.

Как плавно колеблется стан ее гибкий,

Как пляшут снежинки под ветром зимой;

Горит изумрудами и жемчугами,

Как зеленью — утка, как гусь — желтизной.

То выглянет вдруг, то закрыта цветами,

И в меру смеется, и в меру грустит;

Проходит неслышно над озером тихим,

То словно поплыла, то словно летит.

Едва не срастаются бабочки-брови,

Промолвили что-то, сказали без слов;

Чуть-чуть подвигаются лотосы-ноги,

Как будто бы стали, но движутся вновь.

К досаде красавиц, сравним ее тело

С отборнейшей яшмой, с прозрачнейшим льдом;

На зависть красавицам, платье с цветами,

Огнями сверкают узоры на нем;

Редка меж красавиц подобная внешность, —

Как холм благовоний, граненый нефрит;

Затмила красавиц изящной осанкой, —

Так мчится дракон, словно феникс парит.

Что может сравниться с ее белизною?

Под снегом цветущая слива весной.

Что может сравниться с ее чистотою?

Под инеем лотос осенней порой.

Что может сравниться с ее простотою?

Сосна молодая в ущелье пустом.

Что может сравниться с ее чистотою?

Угасший закат над прозрачным прудом.

Что с грацией может сравниться такою?

Дракона изгибы над тихой водой.

Что можно сравнить с ее чистой душою?

Студеную реку под ясной луной.

Она среди древних Си Ши посрамила,

Ван Цян из недавних пред нею бледна.

В каком же краю родилась эта дева?

Откуда спустилась на землю она?

Когда не пришла она с пира бессмертных,

Подобной не видывал Яшмовый пруд!

Заставьте ее заиграть на свирели —

В чертогах бессмертных такой не найдут!

Подобна одна

 цветам, расцветающим в парке небесном.

Подобен другой —

 без трещин и примесей яшме чудесной.

Ты, может быть, скажешь,

 что их не связала судьба, —

Тогда почему же сегодня могли

 их в жизни скреститься пути?

Ты, может быть, скажешь,

 их вместе связала судьба, —

Тогда почему же лишь к праздным словам

 сердца их сумели прийти?

Зачем одного

 вздыхать заставляет тоска?

Зачем от другой

 спокойная жизнь далека?

Исчезнет один,

 как лунные блики в воде,

Исчезнет другая,

 как в зеркале образ цветка.

Как много слезинок вместится в глазах?

 Скажи мне, ты думал об этом?

Откуда же слезы

 бегут, пока осень не сменит зима,

И льются весною до самого лета?

Цветущие лотосы корни сплетают

 и запахи вместе струят.

 Всю жизнь она видела только преграды,

 душевные раны тая.

Но вот две земли появляются вместе,

  а дерево только одно, —

Приходится вскоре душе ароматной

  вернуться в родные края.

Цветущие лотосы корни сплетают

 и запахи вместе струят.

Всю жизнь она видела только преграды,

 душевные раны тая.

Но вот две земли появляются вместе,

 а дерево только одно, —

Приходится вскоре душе ароматной

 вернуться в родные края.

Я груши цветок незаметно возьму —

 ты вдвое белее, чем он.

Ты можешь сравнить только сливы цветок

 с душою тончайшей своей.

В осенней печали поблекли цветы,

 осенние травы желтеют.

Мерцает, мерцает осенний фонарь,

 осенние ночи длиннее.

И вот уж я чувствую осень в окне,

 и осень иссякнуть не может.

Досадую я, что от ветра с дождем

 осенние дни холоднее.

Зачем так торопятся ветер и дождь,

 осенней поре помогая?

Осенние сны о зеленой поре

 осенние окна пугают.

Свою затаивши осеннюю грусть,

 заснуть этой ночью не в силах,

Свечу, заструившую слезы, сама

 за ширмой осенней зажгла я.

Качаясь, качаясь, горюет свеча,

 над краем подсвечника тая.

Печаль вызывает, досаду влечет,

 по родине грусть возникает.

В чьем доме осеннем отыщется двор,

 куда не врывается ветер?

И есть ли осеннее в мире окно,

 где дождь не шумит, не смолкая?

Осеннего ветра порыв не могу

 под тонким снести одеялом,

В часах водяных, вторя шуму дождя,

 ненужные слезы упали.

Уж сколько ночей моросит, моросит,

 и ветер все воет и воет,

Как будто рыдает он вместе со мной

 в разлуке с родной стороною.

Во дворике тонкий холодный туман,

 повсюду царит запустенье.

Бамбук поредел за пустынным окном,

 и слышится капель паденье.

Не знаю, осенние ветер и дождь

 надолго иль кончатся скоро.

Но слезы мои пропитали давно

 оконного шелка узоры.

Склонились цветы, облетели цветы,

 летят, заслонив небеса.

Кому это жаль, что иссяк аромат,

 что их побледнела краса?

Несутся пушинки, обняв лепестки,

 кружатся у башни весенней,

На полог спускается пух тополей,

 его увлажнила роса.

Печальная дева в покоях грустит

 о том, что проходит весна.

Ничто не рассеет пришедшей тоски,

 которою дева полна.

Мотыгу садовую в руки берет,

 выходит из спальни узорной,

Как может по этим опавшим цветам

 бродить беззаботно она?

Пушинки на ивах и вязов плоды

 спокойно струят аромат.

Какое им дело, что персик опал

 и сливы цветы облетят?

И персик и слива на будущий год

 украсятся снова цветами,

Но в этих покоях на будущий год

 кого из людей поселят?

Под крышею ласточки в третью луну

 уже поселились в гнезде,

В гнезде ароматном под крышей живут,

 совсем не жалея людей.

Цветы все равно расцветут через год,

 и можно их будет клевать;

Но знайте, коль брошена крыша людьми,

 обвалятся гнезда под ней.

Пройдет триста дней, и еще шестьдесят,

 и сзади останется год.

При помощи ветра мороза кинжал

 сраженье с цветами ведет.

Прелестная свежесть душистых цветов —

 надолго ль она расцветает?

Однажды с рассветом исчезнут цветы,

 их ветер, кружа, унесет.

Раскрылись цветы — их нетрудно найти

 опали — попробуй сыскать.

Я здесь, у ступеней, цветы погребла,

 меня убивает тоска.

С мотыгой садовой, вдали от людей.

 Лью горькие слезы украдкой,

Кровавые пятна от льющихся слез

 остались на ветках цветка.

Не слышно кукушки в притихшем саду,

 Все больше и больше темнеет.

С мотыгой садовой обратно иду

 и дверь закрываю плотнее.

Лампада ночная горит на стене,

 все люди ко сну отошли,

Холодные капли дождя за окном —

 мое одеяло не греет.

Никак не пойму, отчего у меня

 страданьем душа сражена? —

То вдруг проникаюсь любовью к весне,

 то будит досаду весна.

Люблю, если быстро приходит весна,

 досадно, что скоро уходит,

Приходит она, не сказав ничего,

 уходит неслышно она.

Вчера в темноте за оградой двора

 послышалась скорбная песня, —

Была, верно, песня цветочной души

 и птичьей души мне слышна.

С душою цветка или с птицы душой

 сойтись я никак не могу,

Ведь птицы не могут ни слова сказать,

 стыдливость цветы берегут.

Хотела бы я в этот день у себя

 иметь два крыла за спиною

И вслед за цветами туда улететь,

 где синего неба края!

Но только, где неба края,

 цветов погребенье навек бы утратила я!

Пусть лучше прелестные кости мои

 в парчовый мешок соберут

И свежею, чистой могильной землей

 укроют от жизни мой прах.

Природой подарена мне чистота,

 я чистой обратно вернусь.

Еще не привыкнув купаться в грязи,

 в нечистых канавах и рвах.

Пришла я свершить погребальный обряд —

 сегодня цветы умирают.

Потом надо мною обряд совершат...

 когда — я об этом не знаю.

Сегодня сама хороню я цветы,

 смеются над глупою люди,

А годы промчатся — и кто из людей

 тогда хоронить меня будет?

Гляжу я в часы уходящей весны

 на тихий полет лепестков —

И образ поры увядания щек

 и близкой кончины готов.

Однажды с рассветом проходит весна,

 румянец лица увядает;

Цветок облетит, и умрет человек,

 когда — они оба не знают.

Слезы напрасно скопились в глазах,

 слезы напрасно упали.

Кто виноват, что в ночной тишине

 зря их глаза проливали?

Вы подарили клочок цзяосяо, —

 как я признательна вам!

Как же могу из-за вас не таить

 ранящей душу печали?

Катятся, падают крупные слезы,

 тихо струятся тайком.

Ночью и днем не найду себе места,

 скучно мне ночью и днем.

Слезы смочили подушку мою,

 их рукава не осушат,

Пусть они капают капля за каплей,

 льются ручей за ручьем.

Нити цветные не могут собрать

 жемчуга слез по щекам.

Старых следов на Сянцзяне давно

 нет по его берегам.

И у меня за окном есть бамбук,

 сотни высоких стволов;

Только не знаю я, слезы мои

 раны оставят ли там.