1. — Я всякий раз, когда читаю то, что творили люди с дарованьем, тотчас решаю как-то про себя, что есть во мне чем постигать стремленье воли их усердной.
2. — А между тем словам свободу дать, отправить в жизнь их сочетанья — для этого всего, о, было очень много у них разнообразных претворений! И все-таки о том, что нас пленяет формой иль, наоборот, уродливо для нас; о том, что я готов любить иль ненавидеть, — об этом всем, пожалуй, я имею право говорить.
3. — И каждый раз, когда нанизываю сам я слова в литературном стиле, с особой ясностью я вижу, как дело обстоит со мной самим. И я постоянно боюсь: вдруг да мысли мои не ответят природе вещей! Вдруг да стиль мой не будет за мыслью моей поспевать! Ведь надобно сказать, что трудность здесь не в том, чтоб это понимать, а трудность в том, чтобы талантливо уметь!
4. — Вот почему я пишу эту "Оду изящному слову"! Я ею воспользуюсь, чтоб рассказать о цветении пышном ученых-писателей наших былых и, далее, в ней обсудить ряд причин, вызывавших удачу или неудачу творцов этих стильных вещей. Впоследствии, пожалуй, можно будет сказать об этой оде так: исчерпано в ней до конца и во всех направленьях, как есть, то самое тонкое, что в этом деле он [?] мог наблюдатьI.
5. — Когда же речь теперь зайдет о том, чтобы, как говорится, "держа в руке топор, им вырубать и топорище", то, правда, в общем, недалек и сам искомый образец.*1; но если будем говорить о жизни формы измененной вслед за рукой творящего ее, то очень трудно подойти к таким вещам словами оды. А впрочем, то, что я смогу теперь сказать в своих словах, я целиком представлю здесь, и вот как это зазвучит.
6. — Замру я в срединном устое вещей, откуда взираю на все извечнотаинственным оком; питаю я волю и чувства свои в древнейших писаниях наших, в "дощечках и связках" былого *2.
7. — Я иду за временами года и тогда вздыхаю: ах, уходят! Я взираю в тьму, тьму тем природы, и я думаю тогда: о, сколько их! Я скорблю по опавшей листве в мощную осень; любуюсь на нежные ветви душистой весной... И в сердце колотит удар за ударом, когда я прочувствую иней холодный; а воля тогда — вся в высоком и чистом стремленье, что уносит меня к облакам.
8. — Я пою теперь про наших замечательных людей с их достоинствами, жившими средь нас [т.е. в нашем мире]; воспеваю также чистый аромат тех людей, до нас здесь бывших, наших предков. И вот я блуждаю в дубравах, богатых дворцах изящного словосозданья; и слиянье приветствую полное я тех начал, проповеданных нам для красот превосходного стиля. Весь взволнованный, книгу бросаю и тотчас же хватаюсь за кисть; я распространил бы II волненье свое в том самом классическом, древле прославленном слове.
9. — И когда начинается это во мне, я всегда собираю свой взор и вбираю свой слух; погружаюсь в себя, отовсюду ищу. Недрами духа взлетаю за восемь пределов земли *3; сердцем блуждаю в высотах за III тысячи сажен вверх.
10. — Когда же все это дошло до самых последних высот, то в чувствах моих рассвет уже брезжит: все ярче, свежее они; а природа вокруг озаряется, светит, подходит ко мне отовсюду. Изливаю тогда животворную влагу всех лучших когда-либо сказанных слов; и уста переполнены сочною амброй шести основных и классических книг *4. И плыву я теперь по небесной пучине, спокойно катаясь IV в потоке ее; омываю себя я в подземных источниках вод, погружаюся в них, утопаю.
11. — И вот, в глубине зародясь, слова там в душе моей где-то идут, как будто плывущая рыба, во рту у которой крючок, когда ее тащат наверх из самых глубоких глубин. Их краски и образы их друг к другу приникли, как крылья, совсем наподобие птицы, парящей в высотах, но нитью продетой уже*5, и свергающейся через облако-тучу с громады, утесом стоящей *6. Я подниму теперь то, что века не дописали: их сотня ведь таких веков! Я соберу слова поэтов, нам их отдавших в тысячелетья. Распрощусь с цветами утренней поры, раз они уж распустились; разовью лишь те вечерние красоты, что еще не раскрывались никогда.
12. — Я взором окину мгновенье одно, пролетевшее с древних до новых веков; я длань наложу на весь мир средь морей — в одном лишь движенье зрачкаV.
13. — И только теперь я могу: выбрать слова с осмыслением должным и расположить их в порядке и стройно — так, чтобы каждое слово отборное встало на место свое. Все в себе заключающее светлый солнечный луч непременно и разом раскроется мною; и все, что таит в себе звук, до конца разовьется в ударе одном по струне.
14. — Иногда я пройду по ветвям, сотрясая листву; иногда же помчусь по волне и добьюсь, где истоки ее. А то, углубясь в тайники, я приду к освещению их; или брошусь в погоню за тем, что легко, и трудное вдруг обрету. То вдруг изменюсь я, как тигр; то, как зверь прирученный, я стану смирен; то в виде дракона явлюсь или птицей в волне закачаюсь... Порою все гладко идет, легко развивается речь; порой же — зазубрины скал, нет мира, и все неспокойно.
15. — Я исчерпаю всю свою чистую мысль, в то же время весь сжавшись в раздумье; в непостижные дали заботы земные умчу и тогда лишь сложу свою речь. Я накрою и небо, и землю. ЯVI спрячу их внутрь осязаемых форм; а все мириады созданий живых осажу на конец своей кисти писца.
16. — Вначале я словно топчусь с ноги на ногу... Губы засохли... В конце же концов источу из себя благодать в увлажненной, сочащейся кисти. Идея поддержит всю суть основную и тем установит мне стержень и ствол; ее выражение — стильная речь — нависнет, как ветви, и пышную завязь зачнет.
17. — Теперь я уверен, что чувства и формы уже разобщаться не будут; поэтому всякий тот раз, что я изменяюсь опять, все это уже у меня на лице: вот мысли мои на радость идут — я сейчас засмеюсь непременно; но стоит лишь мне говорить о печали — как я уже начал вздыхать. Порой я дощечку схвачу — и быстро, сейчас же... Порой же держу свою кисть на зубах [я в зубах] — и медлю, и медлю... Да! Можно наслаждаться этим делом! Оно как раз и почиталось у совершеннейших и лучших из людей!
18. — Я вникаю теперь в пустоту и в безжизненный нуль, чтоб потребовать там бытия; я стучусь и в безмолвие мрака: хочу, чтоб звучал он. Я держу в себе дали, бескрайне тянущиеся на пространстве лишь фута какого-нибудь кусочка бесцветного шелка; и я источаю волнение духа в безбрежно огромном потоке из сердца, что бьется в каком-нибудь дюйме груди. Слово мое, развиваясь, растет, становится шире и шире; мысль под давлением воли моей становится глубже и глубже.
19. — Разбросаю ж теперь благовоний исполненные, роскошные, всюду живые цветы; и раскрою я купы за купами темно-зеленые ветви цветущих дерев. В ярких порывах ветер летит и бурей вздымается резко; грудой тяжелою подняты тучи, целою рощею писчих кистей VII
20. — Форма и стиль богаты десятками тысяч различий; и нет тех вещей, которые б меру одну для себя лишь имели. Хаос, разброд и быстрая ловкая речь: их видимый образ мне трудно облечь в живописное нечто. Но слово идет от таланта поэта — он в нем выражает искусство свое; а мысль его делом заведует этим — оно его делает мастером цеха VIII. И вот в существующем-несуществующем, полный всечасных исканий, от глубокого-неглубокого не отступится он никогда.
21. — Правда, бежит он от всяких углов и уходит он прочь от округлых шаблонов; но целью его является все, что он видит, исчерпать и формы созданий явить до конца.
22. — Поэтому вот что: коль взоры чужие пленять, то надо в почете держать словесную пышность; а тот, кто лишь сердцем привольно живет, всегда предпочтет то, что правильно, надо. Если слова углубляются внутрь, не давай им излишне сужаться; коль речь к постижению высей идет, ей дай расширяться вне всяких пределов.
23. — Ши, как канцона, за чувством идет и становится ярко изящной. Фу, как поэма, природа во плоти, катится четким и ясным потоком. Надпись на камне, бэй вэнъ, развивает изящно свой стиль и все ж помогает знать правду вещей. Плач типа лэй — он вьется сученою нитью, весь в тоне скорбящей печали. Надпись на бронзе, мин (вэнъ), полна эрудиции, но лаконична, чувством сочась и теплом. Чжэнъ, наставленье, свой тон то снижает, то резко взметнется, но в стиле — и чистом, и мощном. Сун, как евлога и гимн, свободно гуляет в богатых красотах и пышности стиля, а лунь, рассужденье, и точно и тонко в прозрачности душу раскроет мою. Доклад государю, иль цзоу: стиль ровный, исчерпать все может до дна, но все в должной мере, классически выдержанно. Суждение-проповедь шо пылает и блещет, но все в нем хитро и придумано ловко.
24. — Хотя все деленья и виды исчислены здесь, но всем запретительно им вдаваться в уклон или ересь: им надо развязность свою обуздать. Важнее всего, чтоб слова доходили до самых высот; чтоб идея поднята IX была целиком. Поэтому незачем нам увлекаться запутанным в лишних длиннотах.
V.25. — По сути живой [?] это вот что: в нем [?] много вообще красивого; по форме ж своей это вот что: оно [?] изменяется часто. Оно сообщает идею вот так: на первом месте стоит искусство. Оно в распорядке словесном такое: всего дороже красивость слов X. Затем, вообще, чередуя, меняя напев и звучанье, я дам их в подобии красок, друг с другом соседних пяти*6а. Хотя это правда, что нет постоянства в движенье идей или в их остановке на месте, но знаем мы все, что бывают неровности почвы гористой, с которыми справиться трудно.
26. — И если ты понял, постиг всю изменчивость стиля и знаешь порядок всему, то дело твое — что открытый проток, в который вбирают [который вбирает ?] родник. Когда же, теряя пружину-секрет, потом лишь начнешь все сводить к одному, то будет всегда, что, конец ухватив, ты надставить захочешь свой верх им! Ведь стоит тебе перепутать места краски черной и желтой, получится хаос и грязь: не будет свежо и красиво!
27. — Иные все кверху теснят, давая последним словам наседать на их первые ветви; другие обрушивают предыдущее вниз, тесня все к последним строфам. У одних весь порок в их словах, но идеи их сомкнуты в лад; у других же слова послушно идут, но вот с мыслью бывают заторы. Раздельно бы их сочетать — получится лучшее: то и другое; составить их снова — тогда и то и другое плохи*7.
28. — Определи теперь, кого вперед, кого назад по самой ничтожной их доле; реши затем, что надо выбросить и что оставить до самой ничтожной ворсинки и усика в колосе хлебном. А если все будет и точно, и выверено на весах, то, конечно, по струнке все правильно будет — как надо.
VI.29. — Порою бывает, что стиль чрезвычайно насыщен в чреватой идеею вещи; но где направленье всего — отнюдь не показано ясно; даже при крайне удачном одном — тех двух достижений не будет совсем, и, высказав полностью все, добавить полезное больше нельзя.
30. — Поставить лишь словечко небольшое, но там, где это очень важно, для вещи всей — удар кнута, ее образумляющий. И даже если есть порядок во всех словах моей поэмы, она — при сказанном лишь выше — добиться может своего. В ней будет превосходство светлых качеств, но лишне отягчающего мало; она тогда получит, что ей нужно, не изменяя больше ничего.
31. — Иногда художественность мысли сама в себе — что вытканный сходящийся узор; отчетливо прекрасна и сияет великолепием своим невыразимым. Блещет, как яркая вышивка; болью звучит, словно струнный аккорд. И если теперь мне стремиться к тому, чтоб мое подражанье ничем не отличное было от самого оригинала, то я, бессознательно в общем, с той вещью былого сольюсь. Тогда пусть поэма утком-челноком вся соткана будет во мне лишь, и только, — я все же боюсь XI, что другим я поэтом давно уже опережен. Но если пораню я сдержанность чувств, пред честью своей провинившись, то, пусть даже вещи мне жаль, ее я отбросить обязан.
32. — Затем иногда поэма растет, как боб одинокий, как колос, отдельно торчащий, особо от прочих, в совсем необычной красе. За обликом этим угнаться нельзя, и этому звуку подтягивать трудно. Массой своею стоит одиноко; высится — ровно скала иль утес; звукам обычным для нас это канвою не будет!
33. — А сердце у поэта [сердце поэта] там вдали, и не знает себе равного оно *8; мысль его блуждает там и сям: не сумеет ухватить ее никак.
34. — Но камни скрывают яшму в себе, и горы от этого славой сияют; воды таят ведь в себе жемчуга, реки красуются ими. И не надо срезать тебе поросль кустов: они тоже несут на себе блеск созданий своих XII в чаще-гуще лесной *9. Подлажу-ка я к "Снегу белому" "Грубую улицу" и тем помогу в ней XIII возвышенному *10.
35. — Иногда отдают свое слово в короткую рифму и станс: перед лицом потерянного сиротливо встает вдохновенье. Склониться к молчанью немому — там друга себе не найдешь; поднимешь свой взор — простор необъятен: ни с кем там не связан ты. Уподоблю все это случайной струне, одиноко натянутой мною: таится в ней чистый напев, но нет ей ответного звука.
36. — Иные свой стиль отдают под какой-нибудь тон беспокойный — и вот получают они одну лишь красивость в словах, лишенных большой красоты! Смешать миловидность с уродством и сделать из этого стильное нечто; громоздко сложить превосходные, лучшие вещи и их запятнать недостатком — подобно все это случайному резкому [сверхбыстрому] ритму тех "флейт, что играют внизу"; им даже тогда ведь, когда отвечают другие, не будет возможно гармонией стать.
37. — Другие поэты оставят совсем без внимания правду вещей, чтоб лишь удержать за собою причудливость, оригинальность; единственно, что они ищут — химера, и в ней они гонятся мыслью за малосущественным чемто. В словах их так мало чувствительности: редка в них любовь к человеку; их стиль по поверхности плавает как-то, с отходом от сосредоточенности. И это нам напоминает ничтожные струны под резким ударом: хотя б они были настроены в лад, в них нет элегичности тона.
38. — Порою поэт стремительно мчится к свободным созвучиям слов; старается перекричать, оглушить и шало [вст. для ритма] пленить нас красивостью их. Но этим он только приятен для глаза, подлаживаясь к несерьезным и грубым людишкам; и выйдет, конечно, что голос высок, напев же вульгарен и низок. Усвоив себе, что такое все эти "Росы берегись", "Там в тутах сидим" *11, он даже тогда, при всем своем горе поэта, совсем не классически пишет стихи.
39. — Иной же поэт весь в чистом, пустотном: он и деликатен, и немногословен; он все надоевшее сразу вычеркивает, все лишнее он уничтожит XIV. Ему не хватает остатнего вкуса классических "высших отваров" для жертв алтаря: он точно такой же, что чистый и резкий звук красной струны*12, который, один раз пропетый, троих в восхищенье приводит; конечно, хотя он и явно классичен, не может к себе привлекать!
40. — Но вот в распорядке словесном своем, где погуще и где побледнее, и в облике общем его, стремящемся вверх или вниз, идет он за правильным вслед, подчиняя себя эволюции вечной, и в каждом изломе-оттенке своем живет и владеет он чувством — и тонким, и неуловимым.
41. — Бывают такие поэты, слова у которых просты, грубоваты, но очень искусны сравнения их. Другие — в идее своей простоваты, в словах же легки и свободны. Иной раз они, наследуя старому слову, особенно все-таки как-то свежи! Но есть и такие, что в гуще, грязи становятся как-то особо чисты. Иные при взгляде на слово сейчас уже знают, откуда оно; другие ж сначала во всем разберутся и сосредоточенно после творят. Сравню их тогда с танцовщицей, которая в ритме идет и мерно колышет свои рукава; с певицей, которая в такт за струною свой голос и песню нам шлет. Вот то, что тележнику Бяню сказать было так невозможно, и то, что в цветистых словах нельзя объяснить в совершенстве.
42. — Чтоб всюду развить мне словесные ветви, а с ними и строгие ритмы поэм — вот то, что лелеял бы я, прижимая к груди дорогое! Отстраниться б затем от обычного зла миру свойственных чувств XV; распознать бы теперь все, что было прекрасного в тех, кто и прежде меня совершенствовался! Хотя глубина разовьется в уме изощренном моем, иногда я могу потерпеть и насмешку в глазах простоватых людей.
43. — Но наличие этих чудесных алмазов [в оригинале: нефритов] и сад драгоценностей этих подобны бобам, что растут постоянно в полях горном и равнинах [чжунъюань] *13. Одинаково это своей бесконечностью с горном кузнечным, мехами; совместно с землею и небом питается жизнью одной.
44. — И хотя много разных словесных сплетений теперь без конца разрослось в нашем мире, но — увы! — не заполнят они даже горсти моей одной. Как мне грустно, что часто пусты те сосуды, что "люди возьмут и потащат с собой"! И горе какое, что лучшее слово так трудно людям подобрать и ввести! Поэтому они все — скок да скок на рифму, самую короткую при этом. От этого же и звук их ничтожен, чтобы как-нибудь ритм им заполнить. И бывает всегда, что они с неизбывною грустью своей кончают свое сочиненье: куда [где] тут быть гордым и полным собою, себя оправдавшим XVI поэтом?! Я пугаюсь покрытого пылью сосуда, ударив в него; в испуге вокруг осмотрюсь: не смеется ль уже надо мной поющая лучшая яшма?*14
45. — Теперь же — когда совпадает волненье с ответом, когда есть законы для слов, что идут через жизнь иль им путь прегражден, — приходят они — и нельзя помешать, уходят они — и нельзя задержать. Когда скрыто такое от нас, то исчезнет, как тень-силуэт; когда же в движенье живет, то вздымается, эху подобно.
46. — А стремительность и резкость — те, что свойственны небесной, мировой пружине жизни! Вы скажите мне: какую же запутанную вещь она не приведет в свою систему? Вот мысли, как ветер, бушуют в груди и в уме... И слово течет родником среди губ и зубов у меня.
47. — И цветы у меня, и повсюду цветы, в галопе куда-то несущиеся! И это предмет подражания кистью и шелком! Стиль (вэнь) мой прекраснымпрекрасен тогда и собой наводняет глаза; а звук моей речи звенит и звенит и уши собою наполнит [собой наполняет?] XVII
48. — Когда же будет так, что настроения придавлены все шесть *15, и выхода им нет, и воля моя куда-то уходит, хоть гений мой тут же, во мне, — сижу я угрюмо тогда, как дерево, что умирает, и мертво-просторным лежу, как сохлое русло реки. Я бодрую душу свою, созидательницу, схвачу, как рукой, чтоб исследовать в ней все таинственное; усажу то, что лучшего в духе моем, за работу по самоисследованию XVIII.
49. — Идеи мои вдруг становятся словно прикрыты; все глубже там где-то под спудом лежат; и мысли так трудно, так трудно идут, как будто их тащишь откуда-то сам. В таком настроении бывает, что все, что в нем есть, до конца исчерпает поэт. А сколько при этом раскаяний в нем, сожалений! Зато вдруг, свободою мысли объятый, в немногом лишь он ошибется. И пусть это самое вдруг поселилось во мне и живет — это было не в силах моих, как бы их ни собрал я в себе.
50. — И вот я порой свою руку кладу на полое мыслехранилище-грудь и досадую сам на себя. Я дознаться доныне не мог той причины, что все открывает иль все заслоняет.
51. — Да! Да! Ведь задача прекрасного этого самого слова [сы вэнь], конечно, лежит в основанье идей, своей сложною сетью заполнивших мир! На тысячи ли и десятки их тысяч развиты охваты ее, и нет ей пределов совсем. Она через тысячи тысячелетий пройдет и проложит связующий брод.
52. — Она, приникая XIX к живым на земле, оставляет завет свой грядущей листве поколений; она поднимает глаза и взирает на образ древнейших людей идеальных. Она помощь подаст и Культурному Вэню-царю, и Воинственному его сыну У-вану в ту минуту, когда им пришлось бы упасть с пьедестала *16. Она развевает повсюду их дух, их голос услышать дает настолько, чтоб им не исчезнуть совсем. Ее путь никаких таких далей не знает, чтобы им пребывать незаполненными; и нет таких тонких идей и правды такой, которые б ей меж собой не связать.
53. — Она приобщит благодать, в ней сочащуюся, к облакам и дождям; а свои изменения форм уподобит святым излученьям и темным началам земли и небес. Ею бронзу и камень покроют, и сила ее пойдет во все шири земли; заструится она по кларнетам [трубам] и струнам*17, и в жизни своей с каждым днем она будет новей и свежее.
Комментарий-парафраз1
Предисловие. ( 1) Когда я наблюдаю произведения, отмеченные гением, то мне кажется, что я могу о них судить по существу, по самому процессу их творчества. (2) А между тем сколько в них разнообразия! О нем стоит поговорить! (3) Литературное уменье гораздо выше литературной эрудиции, и в этом все дело! (4) В этой своей оде я критикую всех когда-либо бывших стилистов и стараюсь выявить их достоинства и недостатки. (5) Правда, не трудно стилисту видеть то образцовое, чему он должен подражать; оно в виде непревзойденных шедевров древности, которые у него всегда и в памяти, и перед глазами — точь-в-точь как у мастера, вырубающего топорище по тому самому, которое у него в руках. Однако индивидуальность творчества не поддается учету и невыразима в словах. Если же она все-таки ими выразима, то вот приблизительно в каких словах.
I. Волнение и транс поэта. (6) Меня транс уносит в мировой центр, где мои человеческие очи прозревают и видят весь мир потусторонне-извечным, сверхчеловеческим оком. Я питаюсь милленниумом, восходя к мудрецам, писавшим еще на бамбуковых планках и связывавшим их в книги-доски. (7) Я весь в волнении переживаю каждое из времен года. (8) Упоенный своею начитанностью в древних книгах и прославляя их авторов, я и сам творю в их же духе, в духе Конфуция, вдохновленного "этим самым (вещим) словом" (сы вэнь), которое он духовно унаследовал от великого основателя китайской культуры Вэнь-вана, Государя-Культуроположника, и которое как особую красоту, он заповедал мне единить с искреннею прямотой моей души — ее как бы основною материей.
II. Творческий подъем. (9) Я теперь уже не от мира сего: я весь в эфирном пространстве мироздания, я чувствилище миров (1 О) и лучших слов древнего человечества, общающих меня со Вселенной. (11) Слова исторгаются из моих глубин или свергаются во всей своей красочности, как с неба на землю. (12) Я — преемник веков, их дополняющий выразитель I.
III. Всемогущество поэта. (13) Теперь я звучу, как струна. (14) Нет мне недоступного: я живу своим словом повсюду, со всеми, во всех изменениях форм земли; ( 15) и весь мир теперь живет внутри моих словесных созданий, (16) которые, однако, распределяют свою силу между полнотой моего духа и красотой его выразительности. (17) Да, это дело литературы — дело Конфуция и лучших его последователей! (18) Но и стремление к тайносущному небытию, философия идеального покоя, которой учит книга Лаоцзы, создает моему вдохновенью особую жизнь, бесконечную по существу и так ограниченную по месту на письменном шелку! (19) И вот вдохновенье мое то бурно цветет, то бурно проносится по целому лесу писчих кистей поэта [поэтов], сменявших друг друга в истории нашей литературы.
IV. Форма, стиль, жанр. (20) Стиль столь же многообразен, сколь сама природа и вещи: все дело в его искусстве, которое не знает границ бытия и небытия, глубин и мелей (21) и особенно шаблонов и всякой убогой искусственности. (22) Есть люди, гоняющиеся за пышной словесностью; другие предпочитают суть вещей, а не вкус к ним толпы, но и тем и другим надо рекомендовать не сужаться во имя чего бы то ни было. (23) Каждый жанр имеет свои особенности стиля: ши — древняя классическая форма народных и храмовых песен, песнопений и од, изучением которых в перспективе истории и морали занимались все, начиная с Конфуция; красива она своим классически-искренним чувством; фу, поэма в прозе, напоминающей своим кадансом скорее стихи, дорога своею ритмичной напевностью; надпись на камне, бэй вэнь, имеет свой особый повествовательный и славословный стиль — лапидарный, но содержательный и отчетливый, нужный историку и моралисту; плач типа лэй (есть и другие) вьет свою скорбную мысль как сложную нить воспоминаний о покойном; мин, надпись на бронзе или камне, много говорит в нарочито кратких, типичных для нее словах, сочащихся теплым чувством или назиданием; но назидание, чжэнь, должно быть суровым и важным, прозрачным и ясным; сун, древнейший тип стихотворного славословия (обычно четырехсложного), блещет точностью слов, свободных от шаблона, обильных и красочных; лунь, рассужденье на тему, очень часто историко-критическую, вникает во все подробности дела, мыслит в большой сосредоточенности, блещет ясною определенностью приговора над человеческими действиями в ту или другую сторону; цзоу, доклад государю, произведение по крайней мере не менее стильное, чем другие, пишется в спокойном, уравновешенном тоне, словами, излагающими все весьма основательно, но вместе с тем с непринужденным изяществом речи высокого литературного достоинства; шо, объяснительное суждение, теория явлений, доказательство правильности мнения, не может быть изложено в простых и грубых словах, но должно блистать своим стилем, ослепляющим читателя, пленяющим его изворотливостью мысли, остроумием. (24) Но от всех жанров повелительно требуются ясность и выпуклость идеи, без лишних слов.
V. Достоинства поэмы и ее пороки. (25) Изменчивость и разнообразие красок в природе поэт отражает в многообразии красок и тонов, в их неровностях. (26) Все дело в стержневой пружине, в том главном, чего нельзя в произведении упустить. Так, в вышивке нельзя на место, например, черного шелка положить желтый: везде [во всем] должны быть и порядок, и главная цель. (27) Поэты порой грешат непропорциональным изложением, причем иногда их идеи и фразы в своих достоинствах как бы разобщены, (28) и трудно, но надо выяснить их во всех тонкостях.
VI. Подражание древним. (29) Однако без основного направления всей вещи ни мысль, ни слово не действительны. (30) Важным в этом отношении бывает иногда одно какое-нибудь, казалось бы, незначительное слово — да, но оно как бы подстегивает общее направленье, и выбросить его уже нельзя. (31) В общем, надо подражать древним вещам, как и в других областях искусства — в вышивке, в музыке, хотя надо везде оставлять место для себя, а не обкрадывать предков.
VII. Важнейшее. (32) Поэт культивирует одинокую в себе обособленность, (33) не ища содружеств и сходств. (34) Да, но жемчужины редки, и нет надобности им быть на выставке вне жизненных условий.
VIII. Пороки поэта. (35) Поэту быть слишком кратким — значит часто быть недовыраженным; (36) еще хуже смешать красивое с уродливым: это напоминает музыкальный хаос флейт, играющих внизу, под лестницей в храм предков и не поспевающих за стройною музыкой, что исполняется в самом храме, наверху. (37) Не будет гармонии и в намеренной причудливости стиля, (38) как не будет ее и в бравурной вульгарности популярных тем [песен]. (39) Всякое отклонение от величавой простоты гибельно. Пример ей [?] — вкус "величайшего бульона", того, что приносят в жертву предкам от чистого, а не от кулинарного усердия.
IX. Его достижения ( 40) в неуловимой, вечно живой эволюции форм; ( 41) в разнообразных подходах к творчеству, чисто индивидуальных и в общем неуловимых, — ни дать ни взять как у искусной танцовщицы! Тележник Бянь, по словам поэта-философа Чжуан-цзы (IV в. до н.э.), даже о своем простом мастерстве говорил как о не передаваемом никому, тем паче неописуемы достижения поэта!
Х. Его древние идеалы ( 42) лежат в творениях предшественников как антидот [противоядие] вульгарной и грубой современности. (43) Однако их мало, как бобов в степи; зато они велики, как мировой воздух и эфир вокруг ничтожных людишек-тоже авторов! Грустно было бы сопричислиться к их лику! (44) Страшно издать звук [ударить по] горшка, покрытого слоем пыли, когда чистая яшма своим звуком будет над тобой глумиться!
XI. Его движущая сила (45) в словах, ведущих в свет и простор; (46) в той именно пружине, которою движется весь мир; (47) в цветочном, жизненном экстазе. ( 48) Без нее — полное замирание и окостенение.
Поэт ищет снова в себе эту силу, ( 49) но не найдет ее сам, а вдруг почует ее жизнь, вне всякой собственной инициативы; (50) ему непонятно, кто же вводит его в простор духа и кто этому мешает.
XII. И благодать ее [вэни] (51) живет во всем мире, во всех веках, (52) не давая культуре слова, завещанной Конфуцию древними государями-культуроположниками Вэнем и У, исчезнуть с лица земли; (53) она просачивается во всю жизнь, как благодатный дождь, и в веках запечатлевается на памятниках в металле, камне и звуках.
Общее содержание поэмы по комментатору Фан Тин-гую (из наиболее обстоятельных и умелых педагогов). В этой поэме всего 12 частей (дуань), которые надо расчленить в общем содержании как можно дробнее. Иначе читатель неизбежно будет, что называется, "вздыхать, стоя перед океаном", и ему будет казаться, что в разных ее частях много повторений и нагромождений. Первая часть — это предисловие, говорящее о происхождении поэмы и о поводе к ее написанию. Далее (I-II-III) описывается постижение духа древних авторов и его разнообразной жизни в творении нынешнего их читателя и подражателя. Однако, говорит он (IV), при всем этом разнообразии творчества и вдохновения как у одного, так и у многих писателей есть все же ряд стилей и жанров, даже правил, идущих точно так же от древних авторов, так что есть критериум для отбора лучших произведений (V-IX) и можно видеть, в чем отстают от древних нынешние авторы: они просто не умеют им как следует подражать, не ощущают в себе той божественной (небесной) пружины, которая движет древним духом; но те, кто ее провидит, имеют и литературный успех. В самом конце (XII) автор поет хвалу изящному слову, движущему вековой культурой и слова и дела.
О принципах русского перевода 2
Сделанный мною перевод оды Лу Цзи является, во-первых, совершенно дословным, т.е. без пропусков, без каких-либо существенных вставок, почти всегда без нарушения китайской конструкции и даже самого порядка слов; вовторых, он имеет в виду передать китайский ритм, вернее, китайскую певучесть моносиллабического оригинала средствами полисиллабического русского языка, т.е. не слог на слог (что невозможно), но слово на слово. Подставив китайские иероглифы [в транскрипции с обозначением их порядкового
Примечания
I Пер. 1944 г.: "... то; что чарует на с в слове изящном" (здесь и далее разрядка в цитатах наша). Отсылки к первому изданию перевода оды — 1944 г. (напомним, здесь приводится версия 1948 г.) в некоторых случаях представляются целесообразными, в частности, потому, что в самой статье (см. примеч. IV на с. 357), включая синтез поэмы (параграф VIII), и в парафразе переработанный текст не учтен.
*1 Лу Цзи использует выражение фа кэ ("вырубать топорище") из песни "О скором сватовстве" (Шицзин I, XV, 5), где говорится: "Когда топорище рублю топором,// То мерка близка, говорят"; согласно комментарию, меркой для нового топорища является старое, находящееся в руках, т.е. "недалек и сам искомый образец". См.: Шицзин. Изд. подгот. А.А.Штукин и Н.Т.Федоренко. М., 1957, с. 191 и 563 (Лит. памятники).
*2 В оригинале: дянь фэнь. Дянь, или удянь, — "Пять уложений", приписываемых пяти мифическим государям: Шаохао, Чжуансюю, Гаосиню, Яо, Шуню. Фэнь, иль саньфэнь, — "Три могилы (?)" — сочинение, приписываемое трем мифическим первопредкам: Фу-си, Шэнь-нуну, Хуан-ди. В тексте Лу Цзи дянь фэнь — древние книги.
II Вариант 1944 г.: "... хватаюсь за кисть — и распространяю... ".
*3 В тексте: ба цзи — "крайние точки восьми [сторон света]", т.е. четыре стороны света плюс промежуточные направления (северо-запад и т.д.). Эти крайние точки считались находящимися во "внешней [области мира]", за пределами "девяти областей" Поднебесной. См. комментарий Ю.Л. Кроля к гл. 13 кн.: Хуань Куань. Спор о соли и железе. Т. II. М., 2001, с. 204 (Памятники письменности Востока, CXXV, 2).
III Пер. 1944 г.: "на".
*4 Т.е. "Шицзина", "Шуцзина", "Ицзина", "Лицзи", "Юэцзи", "Чуньцю".
IV Вариант 1944 г.: "катясь".
*5 В древнем Китае охотники на птиц привязывали к стреле нить.
*6 В оригинале: чжуй цзэнъюнь-чжи цзюнь (букв. "с высоты слоистых облаков").
V Пер. 1944 г.: "я длань наложу... в одно лишь мгновение ока".
VI Здесь скорее не два отдельных предложения, а одна фраза ("Я накрою... землю, я спрячу... ") и к ней — параллельная через точку с запятой, так же как в пер. 1944 г.: "Накрою... упрячу...; и все мириады... ".
VII Версия 1944 г.: "... подняты тучи над целою рощей кистей".
VIII Версия 1944 г.: "... а мысль его как бы заведует делом, в котором он мастер особый".
IX Вариант 1944 г. — "подъята" — представляется более поэтичным.
X Перевод 1944 г.: "V.25. — О том, что в природе является многообразным, скажу, что и стиль воспеваний меняется часто весьма; и поскольку я ставлю высоко искусство идею свою сообщать, постольку в своем распорядке словесном красивую внешность ценю я".
*6аПять традиционных китайских цветов — это синий/зеленый, желтый, красный, белый, черный.
*7а В оригинале: ли чжи цзэ шуан мэй, хэ чжи цзэ лян шан. Современный комментатор Чэнь Чжао-линь так интерпретирует эту фразу: "Если избавиться от этих недостатков, то и слова, и мысль будут прекрасны; в противном случае и слова, и мысль — ущербны". Собрание текстов с комментариями см. в кн.: Чэнь Чжао-линь. Чжунго гудай вэньлунь гайяо (Очерки древнекитайской литературной теории). Чанша, "Хунань вэньи чубаньшэ", 1987, с. 155.
XI Изд. 1944 г.: "... соткана будет во мне лишь, и только я все же боюсь... ".
*8 Лу Цзи использует здесь слово оу — "пара". Согласно современному китайскому комментатору, речь идет о том, что сердце поэта пустынно и он не может подобрать подходящие (параллельные) фразы к уже найденным прекрасным словесным оборотам. См.: Чжунго лидай вэньлунь сюань (Избранные тексты по китайской литературной теории в хронологическом порядке). Под ред. Го Шао-юя. Т. 1. Пекин, 1962, с. 150.
XII В пер. 1944 г. — "твоих" (см. примеч. *9).
*9 Толкование современного китайского комментатора: "Не надо уничтожать грубый кустарник: если на него сядут прекрасные птицы (у Лу Цзи цуй — "зимородок"), то и он покажется прекрасным" (Чэнь Чжао-линь. Чжунго гудай вэньлунь гайяо, с. 156).
XIII В изд. 1944 г. слова "в ней" отсутствуют.
*10 Лу Цзи приводит названия двух (из трех) песен из сочинения поэта Сун Юя (IV-III вв. до н.э.) "Ответ на вопрос чуского князя", где первая песня — простонародная ("Грубый басец", т.е. житель царства Ба — совр. воет. часть пров. Сычуань)-если зазвучит, то ее подхватят тысячи людей; другую знают сотни; если же запевать третью-возвышенную ("Весна и белый снег"), — то поющих будет лишь несколько десятков. Слово вэй (возвышенный) комментатор предлагает понимать здесь как "удивительный". См.: Чжунго лидай вэньлунь сюань, с. 150-151.
Другой китайский источник свидетельствует о том, что каждая из упоминаемых Сун Юем песен есть соединение — под одним названием — двух песен: в первом случае это "Деревня" и "Басец", во втором — "Весна" и "Белый снег". См., например: Ханьюй да цыдянь (Большой словарь китайского языка). Т. 11. Шанхай, 1994, с. 1068. См. в пер. Алексеева (Библиогр. 2 наст. изд.): Сун Юй. Сун Юй отвечает чускому князю на вопрос. — Китайская классическая проза... , с. 44-45 (названия соответствующих песен переведены как "Последний деревенский озорнию> и "Солнце, и весна, и белый снег").
*11 Названия древних вульгарных песен.
XIV В пер. 1944 г. оба глагола ("вычеркивает... уничтожает") даны в наст. времени.
*12 Образ красной струны (у цитры) заимствован из "Записок о музыке", включенных в древнюю "Книгу обрядов" ("Лицзи").
XV Пер. 1944 г.: "Но я знаю из опыта вечное зло вульгарных вещей... ".
*13 Для сравнения Лу Цзи использует начало стиха из "Шицзина": "В поле растут бобы... ". См. пер. А.А.Штукина: Шицзин, с. 260. В данном случае слово чжунъюань, согласно китайским комментариям, означает "в поле".
XVI Версия 1944 г.: "... полным собою, быть самодовольным... ".
*14 Здесь противопоставляются два ударных музыкальных инструмента: грубый — глиняный горшок (фоу) для сопровождения песен простого народа; изысканный — "яшмовые шарики" для исполнения тонкой, изящной музыки во времена древних царей.
XVII Пер. 1944 г.: "... звенит, уши собою наполнив".
*15Шесть чувств (лю цин): радость, гнев, печаль, веселье, любовь, ненависть.
XVIII Вариант 1944 г.: "по самоисканью".
XIX Вариант 1944 г.: "проникая".
*16 Скрытая цитата из "Луньюя" (19-22): "Цзы-гун ответил: "Дао-путь Вэнь-вана и У-вана не пал [тогда еще] на землю... "" (Классическое конфуцианство. В двух томах. Т. Конфуций. Лунь юй. Пер., статьи, коммент. А.Мартынова. СПб.-М., 2000, с. 206).
*17 Имеются в виду музыкальные инструменты из бронзы, камня (каменный гонг), духовые и струнные.
Источник: Алексеев В.М. "Труды по китайской литературе", Т.1, 2003