Что есть вино? — Жестокосердный

Воитель в яростном сраженье,

Мне кажется, свой меч и стрелы

В меня вонзил без сожаленья.

Сраженный, падаю на ложе,

Уже бессильный и безвредный.

Я побежден. Я уничтожен.

То был, наверно, бой последний!

А вот мой старый стихотворец, —

Он крепок в схватке до победы,

Мой сильный духом проповедник

В своих речах так чист, изыскан!

А я, хмельной, заснул бесславно

И ни о чем не знал, не ведал, —

Лишь в бликах красных и зеленых

Цвели перед глазами искры...

...Я просыпаюсь... Яркий месяц,

В реку упал, глядит оттуда,

А ветер, изменив движенье,

Завыл, как будто мной обижен...

Мигает фитилек лампадки

У стоп Всевидящего Будды, —

Я ж сотрапезников вчерашних

Узреть хотел бы, — да не вижу...

Тысяч слитков золота достойно

Лишь одно мгновенье в час ночной.

В воздухе — цветов благоуханье,

Наземь пали тени под луной.

Из покоев плавно-плавно льется

Ласковой свирели нежный звук,

А во глубине палаты дальней

Ночь накрыла тьмою все вокруг.

Гость нежданный явился

И в ворота ко мне стучится.

Вот коня привязал он

К растущей у дома иве.

Во дворе моем пусто,

Разлетелись куда-то птицы,

И ворота закрыты,

И гость стоит сиротливо.

А хозяин за книгой

Заснул, на подушке лежа...

Мне во сне повстречался

Мой старинный, близкий приятель,

Только стук беспрерывный

Наконец-то меня встревожил,

Как от выпитой чарки —

Не осталось от сна ни капли!

Одеяло отбросив,

Вскочил, чтобы гостя встретить,

Стоя друг перед другом,

Смущены мы сначала были,

А потом за беседой

О былом и нынешнем свете

Я и мой собеседник,

Мы про знатность-чины забыли...

Он спросил: "Как случилось,

Что в этом живете крае?"

И ответил я гостю,

Что причины и сам не знаю!

Так внезапно и чистый ветер

Заиграл на земле-свирели,

И луна украсила небо

Нарисованной ею рекой.

Если беден, то как для гостя

Я устроить смогу веселье?

А вот так: ухвачусь за ветер

И луну поглажу рукой!

То, что Гуманность, то, что Справедливость, —

И есть большой, величественный Путь.

То, что Стихи и Летопись событий, —

И есть могучий Памятник-судьба.

Одно неотделимо от другого,

Нельзя их извратить иль повернуть,

А главное, о чем они вешают, —

То — на земле зеленые хлеба!

Пусть воронье кричит над дохлой крысой,

В том крике алчность и тупая спесь,

А гордый лебедь воспарит повыше

И окунется тихо в облака...

О, буду весел — так, пожалуй, лучше,

Чем видеть мир таким, каков он есть,

И хорошо, что трезвость не приходит,

Вино в моем сосуде есть пока!

Лишь добрался до этого края —

Ветер дунул и дождь закапал.

Одинокий скиталец — найду ли

Я пристанище в мире большом?

Мне достать бы облако с неба

И надеть бы его, как шляпу,

Мне б землею себя укутать,

Как простым дорожным плащом!

Напрасно говорят, что в лютне

Ей только ей подвластный звук.

Ее закрыв в своем футляре,

Услышать разве можешь ты?

А если музыку считают

Твореньем музыкальных рук,

То усладят ли звуком лютни

К ушам прижатые персты?

В то, что нет достоянья

Дороже таланта, — мы верим.

Но легко ли с талантом

Безвестность, нужду одолеть?

На картине я вижу

Лес в снегу, и заснеженный терем,

И сороку на крыше, —

Крылья есть — что же ей не взлететь?

Взгляни горе в лицо — тупа вершина.

А сбоку погляди — она остра.

Иди навстречу — и гора все выше,

Иди назад — и ниже все гора...

О нет, она свой облик не меняет,

Гора одна и та же — в этом суть.

А превращенья от того зависят,

С какого места на нее взглянуть.

Ветер что-то шепчет в тростнике,

Этот шепот — та же тишина.

Дверь открыл и вижу: под дождем

В озере купается луна.

Спит рыбак, и чайка тоже спит,

Может быть, у них похожи сны?

Вынырнула рыба из воды —

Словно демон в проблеске луны.

Ночь все глубже, у людей сейчас

Не пересекаются пути,

Только тень, когда иду один,

Может, веселясь, со мной идти...

То нахлынет на песок волна,

То, следы оставив, отойдет,

В ивняке луна, собрав лучи,

Паутину, как паук, плетет...

Наша жизнь стремительна, быстра,

Соткана из грусти и забот,

А отдохновенье — быстрый миг:

Промелькнет внезапно — и уйдет.

Вот пропел петух, а вслед за ним —

Колокольный звон и птичий гам,

Барабан вещает, что пора

Паруса расправить рыбакам!

Из мудрых мудрейшим считался Ван Се,

И дух его ныне живет.

Хотя миновало с кончины его,

Мне кажется, весен пятьсот...

Из яшмы и золота высится храм,

Он ханьских светил пережил,

Нет циньской державы, а персик цветет,

И речка, как прежде, бежит...

Лежу я, вдыхая цветов аромат,

Я в небытие погружен,

Вдруг скалы-утесы сошлись надо мной,

Надвинулись с разных сторон...

Когда же средь ночи меня разбудил

Заботливый старый монах,

Смотрел я на небо, где лодка-луна

Плыла в облаках — как во льдах!

Всяк хочет умных вырастить детей —

Иначе мы и не были б отцами.

Но я лишь оттого, что был умен,

Увы, свершал ошибки что ни год.

Вот почему хочу я милых чад

Воспитывать тупицами, глупцами, —

Тогда они без горя, без труда

Достигнут сана Праведных Господ!

Пьяный, лезу по склону,

В желтых травах плетусь еле-еле.

Принял груду камней

За баранов, бегущих гурьбой.

На вершине упал,

Полагая, что я на постели,

А вверху — облака

И бескрайний простор голубой.

Песне дальней долины

В горах отзывается эхо,

Тут на юго-восток

Оглянулся прохожий один

И руками взмахнул,

А потом захлебнулся от смеха

И, смеясь, говорит:

— Загулял, загулял господин...

В путь без вина провожаю тебя,

Уходишь с пустой сумой.

Прошу из источника бодхисаттв

Чистой воды испить.

Не надо голову опускать

Потом, расставшись со мной, —

Где бы ты ни был, небо в воде

Будет, как прежде, плыть...

С невозмутимым мудрецом

Лентяй порой имеет сходство,

Но это значит ли, что лень

Для собранности руководство?

И грубость с честной прямотой

На первый взгляд порою схожи,

Но разве можно утверждать,

Что в сути их — одно и то же?

Мой господин невозмутим

И славен прямотою гордой,

Он и спокоен и учтив,

Уравновешенный и твердый.

А я — увы! Могу ли я

Таким же быть, как вы, безгрешным?

Сравнившись с вами, я кажусь

Перед самим собой потешным...

...Я против общества не шел,

А если что-то и случилось,

Не я, а от меня оно

Ушло, чуждаясь, — отрешилось!

И вот назойлив я и груб,

Как горлица в лесу суровом,

По лености я с рыбой схож,

Что спит под ледяным покровом.

И люди, зная блажь мою,

Смеются надо мной вседневно,

Сочувствуете вы один

Глупцу в борьбе его плачевной.

А ведь и тот, кто прям всегда,

Случайно может оступиться,

И тот, кто тих-невозмутим,

Вдруг, негодуя, возмутится.

А то, что груб я и ленив, —

Болезнь, а не порок извечный,

Но ни лекарства, ни игла

Болезни этой не излечат!

Не удивляйтесь, господин,

Что слабое вино в бокале,

Его слезами я долил,

В нем размешал свои печали.

Кто знает, встретимся ли впредь?

До встречи ждать какого срока?

Боюсь, что будет одному

Без вас мне очень одиноко.

Надеюсь только, что во сне

Увижу, представляя друга,

Как открывается пред ним

Убогая моя лачуга...

В бассейне

Рыбки красные резвятся,

Они людей

С рожденья не боятся,

И кто тут виноват,

Как не крючок,

Что нам они

Не стали доверяться!

Есть путь, а ноги не идут:

Похоже, что пьяны мы.

Есть рот, а трудно говорить:

Не это ль значит — спать?

В камнях заснувшему спьяна

Понятно господину

То, что десятки тысяч лет

Никто не мог понять!

Ползут, поднимаясь на Яшмовый храм

Слоями: на слой надвигается слой.

Не раз уж говорено было слуге

Сметать их, как явятся, тут же метлой!

Вот солнце, поднявшись и мир осветив,

Сгребло их в охапку и бросило вон,

Но кончился день, а с луною опять

Они возвращаются с разных сторон.

У соседей восточных в саду

Много белых растет тополей.

Ночью дождь начался, — при дожде

Шум листвы все сильней и сильней.

Мне не спится, сижу у окна,

И совсем бы я был одинок,

Если б стайки ночных мотыльков

Не летели на мой огонек...

Так случилось, что осенью года жэньсюй*,

Когда уж седьмая луна на ущербе была,

С гостем плыли мы в лодке

Между двух Красных Скал...

Чуть прохладой дышал ветерок,

Не тревожили волны реку.

Гостю я предложил, поднимая свой кубок с вином,

Вместе строки припомнить о Светлой луне,

Спеть о Деве Прекрасной стихи.

Вскоре

Над восточной горой появилась луна,

Поплыла-поплыла между звезд.

Засверкала река,

Словно капли росы ниспадали на водную рябь,

И смешались в одно небеса и вода.

Как велик этот водный простор!

Эта — в тысячу цинов* вокруг — необъятная ширь!

В колеснице-ладье мы по ветру летим и летим

В пустоту и безбрежность, не ведая, есть ли предел.

Кружим в вечности, кружим, от мира сего отрешась,

И как будто на крыльях — взлетаем в обитель святых.

...Так мы пили вино, и веселью, казалось, не будет конца,

А потом, на борта опираясь, мы начали петь.

Пели так:

"... Из корицы ладья о-о-си! —

Из орхидеи весло*.

В пустоте-чистоте — о-о-си —

Мы стремимся туда, где светло.

Постигаю простор — о-о-си —

Но, увы, лишь в мечтах.

Где же Дева Прекрасная — о-о-си —

В небесах? .. "

Гость мой флейтой отменно владел:

Вторя песне,

Звучала мелодия грустно-протяжно в ночи,

В ней и слезы и жалобы слышались,

Скорбь и печаль.

Эта музыка вдаль уплывала, тянулась, как нить.

Может, даже драконы проснулись в пещерах в тот миг

И слезу уронила вдова в одинокой ладье...

Вот, халат подобрав,

Сел учитель по имени Су перед гостем

И, объятый тоскою, спросил:

"Что ж ты песню прервал?"

"Посветлела луна, звезды стали редеть*,

Ворон к югу летит," — мне ответствовал гость.

"Эти строки, — сказал он, — начертаны Цао Мэндэ"*.

"Посмотрите на запад, — мой гость продолжал, —

Там Сякбу* вдали.

Обернитесь к востоку — на востоке Учан*.

Русла рек, цепи гор меж собою сплелись,

И леса разрослись — зелены-зелены...

Это здесь Чжоу Лан проучил так жестоко Мэндэ!*

Под Цзинчжоу врага разгромив,

По теченью спустившись в Цзянлин,

Плыл Мэндэ на восток...

Путь проделали в тысячу ли тупоносые судна его,

Неба синь затмевали полотнища флагов-знамен.

По прибытьи в Цзянлин, разливал он хмельное вино

И с копьем, на коне восседая, сочинил эти строки,

Что ныне припомнились мне...

Был героем он в жизни своей.

А теперь — где обитель его?"

"Я и вы, мой учитель, рыбачили, хворост сбирали

На острове, что посредине реки, —

С каждой рыбкой, креветкой знакомы,

С каждым лосем, оленем дружны.

Лодку — лотоса лист — направляя вперед,

Пили вместе вино.

Мы казались себе мотыльками

Между ширью небес и землей

Или зернами риса в безбрежной стихии морской... "

И изрек он, мой гость:

"Опечален я: жизнь — это миг!

Полон зависти я: бесконечно теченье Чанцзян*!

Если б вечно лететь мне, подобно небесным святым!

Если б яркость луны я был в силах навечно объять!

Знаю, мало мгновенья, чтоб это постичь,

Потому-то и тонут мелодии музыки в скорбных ветрах... "

Я сказал ему так:

"А доподлинно знает ли гость,

Что такое — вода, что такое — луна?

Все идет чередой, как вода, как теченье реки,

Все идет чередой, но ничто никогда не уйдет.

И луна — то кругла, то ущербна, но вечно — луна,

И не в силах никто увеличить-уменьшить ее,

Ибо если изменчивость ставить началом начал,

В миг единый не в силах мы вечность постичь.

Если ж будем считать постоянство за первоисток,

То и я, и мой гость, да и все, что мы видим вокруг, —

Вечно все!

Так разумно ль завидовать, гость мой, Чанцзян?

Между тем в небесах и на этой земле

Всякой твари и вещи свое назначенье дано.

... Если есть что-то в мире, чем я обладать не могу,

То и йоты того не посмею присвоить себе.

Но ведь ветер, что чист в небесах,

Не запретен для наших ушей.

А луна, что светла среди звезд,

Не боится взглянуть нам в глаза.

Мы возьмем их себе — и не будет препятствий тому,

Ибо высшим Создателем нам во владение дан

Этот вечный источник живой красоты,

Мы им можем владеть как хотим!"

И от радости тут засмеялся мой гость,

Засмеялся и кубок наполнил вином.

А потом, после трапезы,

Кубки и плошки вокруг разбросав,

Мы лежали на дне нашей лодки вдвоем

и не знали, объятые сном, что восток побелел...

В Середину осеннюю* ночью

Путник в дверь постучался ко мне.

Он промолвил, на тучи рукой указав:

"Как свиреп дух морской!

Это доброе знаменье или худое — неведомо нам,

Только радуга с неба упала, из моря воды напилась

И на север ушла;

Только красные тучи, сжимая осеннее солнце,

Устремились на юг.

Значит — скоро тайфун!

Приготовьтесь к нему, господин!"

Человек досказать не успел этих слов,

Вижу — дом цепенеет,

Слышу — листья зловеще шуршат.

Птицы в небе тревожно галдят,

Как безумные, в разные стороны звери бегут.

И... взметнулся табун лошадей,

И помчался — быстрей и быстрей,

И вдогонку за ним

Шесть могучих орлов понеслись.

Тут ударил по дамбе неистовый шквал,

В каждой щелке и в каждой: норе —

Ветра свист! ..

Вышел из дому, сет

И свой длинный халат подобрал,

Изменившись, наверно, в лице.

Человек же сказал:

"Нет еще...

Настоящий тайфун не пришел, этот ветер — предвестник его".

А потом

Ветер дверь распахнул, ставни с окон сорвал,

Черепицу разбил, все жилище растряс...

Катит множество каменных глыб по земле,

Гнет, затем вырывает с корнями деревьев стволы,

Хочет выплеснуть воду из устья реки

И земную, мне кажется, ось расшатать!

Может быть, повелитель ветров, всемогущий Бин И,

В этот час во владенья Ян Хоу проник, повелителя вод,

Чтоб расправиться с ним?

Высоки — в целых тысячу чи — поднимаются к небу валы, Устремляются воды в просторы бескрайних долин.

Ветер грязь и песок захватил в свой огромный кулак

И бросает, бросает их яростно,

Рушит стены утесов и скал!

Десять тысяч коней ветер вихрем несет,

И не менее тысячи вслед им летит колесниц!

Леопарды и тигры от ужаса смолкли,

Уплыли в глубины киты...

То ль не бой при Цзюйлу,

Что всю землю потряс?

То не сеча ль куньминская,

Обратившая в прах сотни тысяч людей?

... Я от страха дрожал,

Дыбом волосы встали на моей голове,

И дыхание сперло, и ноги свело.

Ночью, сжавшись на ложе в комок,

Девять раз просыпался и менял положенье свое.

Днем три раза молил черепаху предвестие доброе дать...*

Через день и два дня

Утром стих ураган.

... Старики приходили, выражая сочувствие мне.

Приказал я вина принести, чтобы должное слугам воздать.

Страх прошел. И уже лишь о том наша речь,

Как деревьям и травам в беде их помочь,

Как поправить стропила и балки на доме моем,

Как на крышу опять уложить тростниковый настил, чтоб она не текла,

Как отстроить разрушенный ветром участок ограды-стены...

Тихо-тихо кругом.

Не шелохнутся леса,

Ни волны не блеснет на просторе морском.

Буря кончилась.

Гром отшумел.

По небесному своду

Одинокая светлая-светлая проплывает луна...

Тут невольно вздохнул я, как будто очнувшись от сна,

И не понял никто, почему я вздохнул.

О, увы и увы!

Что мало по размеру; а что велико —

Мы привыкли судить из сравнения форм.

Радость что вызывает и что вызывает печаль —

Мы привыкли решать в столкновеньях сторон бытия.

Что ж касается ветра —

Как измерить нам силу его?

Дует тысячу раз

И по-разному мощь проявляет свою!

Ветер для муравья:

Нам достаточно только подуть —

И повергнем его.

Ветер для комаров:

Мы рукою махнем — разлетятся они, кто куда.

Эти ветры не могут природу саму потрясти,

Но таким существам — комарам, муравьям —

Эти ветры страшны.

А с другой стороны:

Птица Пэн* ударяет крылом по воде

И, взлетев на три тысячи ли,

В чистом небе паря, так спокойно глядит на тайфун

Со своей высоты!

И, наверное, смотрит с презреньем, как я, недостойный, дрожу...

И, конечно, она, как и я, понимает,

Что тайфун — это ветра большое дыханье, не вздох,

Но опять-таки спорно: огромно ль, ничтожно ль оно?

Ибо зренье и слух не объемлют всего,

А в природе — увы! — так изменчиво все!

Десять тысяч существ,

Лишь поднимутся к жизни — и снова развеются в прах,

Блеском лишь на мгновенье ослепляя наш взор

И лишь отзвуком слабым до нас доносясь.

Вот увидите в небе

Вдруг вспыхнувшей молнии луч —

И скажите тогда: это ложь или правда —

Представленье мое о причинах, вселяющих страх...

Жаль, что сам я о них слишком поздно узнал!

Среди реки — высокая скала,

Еще не найден на вершину путь.

А на скале стоит священный вол,

Не знающий, что значит плуг тянуть.

Паломники у храма собрались,

Упали ниц с надеждой и мольбой,

Приносят в жертву белую овцу

Под звуки флейт и барабанный бой...

...А в отдаленье, в поле, вол живой,

О камни спотыкаясь, тянет плуг,

Обветрены, обточены рога,

Оттоптаны копыта — сколько мук!

А ведь ему лишь полпучка травы

Дают, чтоб голод вечный утолить.

Поистине: чем быть волом живым —

Куда бы лучше изваяньем быть!

Боятся загрустить и долго спят.

Бутоны распускаются лениво.

Страшатся быть холодными весной, —

Не для поры цветенья — скучный вид.

Но тщетно притворяются они

Не мэйхуа, а персиком игривым,

Не скрыть им снег, упавший на листву,

Цветы холодный иней серебрит.

Известно мне: когда на сердце лед,

Душа весну понять уже не может.

Окрасилась румянцем от вина

Нефритовая белая щека.

Не знал поэт природы мэйхуа

И зря себя надеждою тревожит:

Ведь зеленью холодною цветы

Согреть не могут сердце старика!

Ущербный месяц. Редкие утуны.

Часы звенеть капелью перестали.

Все спит. Лишь кто-то,

Погруженный в думы,

Бредет один

Видением угрюмым...

Как лебедь,

Оторвавшийся от стаи.

Вдруг встрепенулся, повернулся круто,

Во взоре скорбь, но кто о ней узнает!

Все ветви оглядел

И почему-то

Себе под ними

Не нашел приюта...

Студеная Уцзян*.

И клен листву роняет.

Бамбук рисуя,

Этот чародей

Людей не видит —

Шелк лишь видит свой;

Он видит шелк —

И позабыл людей,

И словно распрощался

Сам с собой.

Уйдя в бамбук

Всем телом и душой,

Он открывает

Новь и чистоту.

Где живописец

Был еще такой?

Он — божество,

Его люблю и чту!

Жил Чжао-муж

Не для желудка, право!

В семье, я слышал,

Не хватало каши.

Но прах его

Да погребут со славой,

Да будет он

Бамбуками украшен!

Не думаю,

Чтоб это было вкусно:

Вчера коренья

И сегодня — снова,

Но я писал же,

Что прожить искусно

Вполне возможно

Даже без мясного!

Пели дождь и ручей всю ночь

Заунывную песнь одну,

А под утро ветер подул

И, наверно, спугнул луну.

Как печален-печален мир,

Словно осень моя тоска.

Мне бы чистой испить воды

Из прозрачного родника...

Я вокруг стены обошел,

Это путь в три десятка ли,

И повсюду — везде-везде —

Краски яркие отцвели.

Только заросли тростника

Разлились, как море, кругом,

Я поплыл на лодке — она

Малым кажется лепестком.

В тростнике густом рыбака

Еле-еле шляпа видна,

Да заметна из-под нее

Белых-белых волос копна.

Я хочу, поближе подплыв,

Поздороваться с ним, но как?

Всполошил лишь чаек, а зря —

Седовласый исчез рыбак...

Ветер жизнь в природу вдохнул

И во все, что в природе есть,

И во все, что можно любить, —

Только этого нам не счесть...

Как присущи честным мужам

Добродетельные черты,

Так и в дереве и в траве —

Всюду музыка красоты.

Я в пути, и нет у меня

Никаких тревог и забот,

Одиноко лодка моя,

Разрезая волну, плывет.

На стремнине, среди реки,

То взлетит, то падает вниз, —

Тут и вправду ветер с ладьей

На стезе единой сошлись!

Поднимаю кубок — кругом

Даль безбрежная, ширь-размах,

Песня вольных стихий не та ль,

Что звучит и в наших сердцах?

Я ушел, а ветер с ладьей

Продолжали спор вдалеке,

Отраженье свое облака

Растворили в бурной реке...

Упрекнут летописцы

Меня в нерадивости-лени,

Но ведь дни моей жизни,

Как звезды, поблекли давно.

И могу лишь за чаркой

Коротать их, забыв треволненья,

Как бы я ни старался —

Мне от ночи уйти не дано.

И хотя улетаю

На поиски света большого —

Только проблеск заметен

Во тьме кратковременных снов.

Вот ударили в гонги —

И день начинается снова,

И поплыл, просыпаясь,

Над горой караван облаков.

Дней осталось не много,

И круг их сомкнется однажды,

Ухожу я под крышу,

Опираясь на посох рукой.

Вы меня не считайте

Каким-то чиновником важным,

Только с виду чиновник,

А в душе я совсем не такой!

Так случилось, что осенью года жэньсюй,

Когда уж седьмая луна на ущербе была,

С гостем плыли мы в лодке у Красной скалы;

Чуть прохладой дышал ветерок,

Не тревожили волны реку.

Гостю я предложил, поднимая свой кубок с вином,

Строки вместе припомнить о Светлой луне,

Спеть о Деве Прекрасной стихи.

Вскоре

Над восточной горой появилась луна,

Поплыла-поплыла между звезд.

Засверкала река,

Словно капли росы ниспадали на водную рябь,

И смешались в одно небеса и вода.

Как велик этот водный простор!

Это — в тысячи цинов вокруг — необъятная ширь!

В колеснице-ладье мы по ветру летим и летим

В пустоту и безбрежность, не ведая, где их предел.

Кружим в вечности, кружим, от мира сего отрешась,

И как будто на крыльях — взлетаем в обитель святых..

Так мы пили вино, и веселью, казалось, не будет конца,

А потом, на борта опираясь, мы начали петь.

«Из корицы ладья — о-о-си! —

Из орхидеи весло.

В пустоте-чистоте — о-о-си! —

Мы стремимся туда, где светло.

Постигаю простор — о-о-си! —

Но увы, лишь в мечтах.

Где же Дева Прекрасная — о-о-си! —

В небесах?»

...Гость мой флейтой отменно владел:

Вторя песне,

Звучала мелодия грустно-протяжно в ночи,

В ней и слезы и жалобы слышались,

Скорбь и печаль;

Эта музыка вдаль уплывала,

Тянулась, как нить,—

И, быть может, драконы проснулись в пещерах в тот миг

И слезу уронила вдова в одинокой ладье...

Вот объятый тоскою, оправив халат,

Сел учитель по имени Су перед гостем

И с досадой спросил:

«Что ж ты песню прервал?»

«Посветлела луна, звезды стали редеть,

Ворон к югу летит, — мне ответствовал гость.—

Эти строки, — сказал он, — начертаны Цао Ман-дэ.

Поглядите на запад, — мой гость продолжал, —

Там Сякоу вдали.

Обернитесь к востоку — на востоке Учан.

Русла рек, цепи гор меж собою сплелись,

И леса разрослись — зелены-зелены...

...Это здесь Чжоу Лан проучил так жестоко Мэн-дэ!

Под Цзинчжоу врага разгромив,

По теченью спустившись в Цзянлин,

Плыл Мэн-дэ на восток...

Путь проделали в тысячу ли тупоносые судна его,

Неба синь затмевали полотнища флагов-знамен.

По прибытье в Цзянлин, разливал он хмельное вино

И с копьем, на коне восседая, сочинил эти строки,

Что ныне припомнились мне...

Был героем он в жизни своей,

А теперь — где обитель его?..

Я и вы, мой учитель, рыбачили, хворост сбирали

На острове, что посредине реки, —

С каждой рыбкой, креветкой знакомы,

С каждым лосем, оленем дружны.

Лодку — лотоса лист — направляя вперед,

Пили вместе вино.

Мы казались себе мотыльками

Между ширью небес и землей

Или зернами риса в безбрежной стихии морской...»

И изрек он, мой гость:

«Опечален я: жизнь — это миг!

Полон зависти я: бесконечно теченье Чанцзян!

Если б вечно летать мне, подобно небесным святым!

Эту яркость луны если б мог я навечно объять!

Знаю, мало мгновенья, чтоб это постичь,

И поэтому тонут мелодии музыки в скорбных ветрах...»

Я сказал ему так:

«А доподлинно знает ли гость,

Что такое — вода, что такое — луна?

Все идет чередой, как вода, как теченье реки,

Все идет чередой, но ничто никогда не уйдет.

И луна — то кругла, то ущербна, но вечно — луна,

И не в силах никто

увеличить-уменьшить ее.

Ибо, если изменчивость ставить началом начал,

В миг единый не в силах мы вечность вселенной постичь;

Если ж будем считать постоянство за первоисток,

То и я, и мой гость, да и все, что мы видим вокруг,—

Вечно все!

Так зачем же завидовать тщетно

Чанцзян?

Между тем в небесах и на этой земле

Всякой твари и вещи свое назначенье дано.

Если есть что-то в мире, чем я обладать не могу,

То йоты того не посмею присвоить себе.

Но ведь ветер, что чист в небесах,

Не запретен для наших ушей,

А луна среди звезд, что светла,

Не боится взглянуть нам в глаза.

Мы возьмем их себе — и не будет препятствий тому,

Ибо Высшим Создателем нам во владение дан

Этот вечный источник живой красоты,

Мы им можем владеть как хотим!»

И от радости тут засмеялся мой гость,

Засмеялся и кубок наполнил вином.

А потом, после трапезы,

Кубки и плошки вокруг разбросав,

Мы лежали на дне нашей лодки вдвоем

И не знали, объятые сном, что восток побелел.

Так случилось, что в этот же год,

Но уже при десятой луне,

Я из Снежной обители путь в Лингао держал.

Два товарища-гостя были вместе со мной.

Вот шагаем по глинистым, желтым холмам.

Опустились туман и роса,

Опадает с деревьев листва;

На земле — только тени людей,

С неба светлая смотрит луна...

При луне стало весело нам,—

Мы идем, и у каждого песнь на устах.

Но, вздохнув, я сказал:

«Вот ведь как!

Есть друзья — нет вина.

Есть вино — не хватает закуски к вину.

А луна так светла! Свежий ветер так чист!

Разве будет еще столь прекрасная ночь?»

Гость ответил:

«На склоне ушедшего дня

Бросил сеть я — и рыбу поймал:

Рот огромен, мелка чешуя,

Вот уж подлинно карп из Сунцзян!

Словом, добрая снедь. Только как мы добудем вина?»

Я вернулся домой — за советом к жене,

А жена говорит:

«Мерой в доу запас

Я хранила давно до минуты такой».

Так достал я к закуске вино!

А потом мы продолжили путь

И добрались до Красной скалы,

Где рокочет теченье реки,

Пробиваясь меж глыб.

Горы так высоки, что уменьшенной кажется снизу луна.

Из отхлынувших вод обнажаются скал острия.

Только несколько лун миновало и несколько солнц, —

А узнать не могу эти горы и эту реку!

...Полы длинной одежды своей подобрав,

Я вскарабкался вверх но отвесной скале

И, пробравшись сквозь чащу кустов молодых,

Оседлал Леопарда и Тигра,

На спину Дракона Рогатого влез

И, до гнезд соколиных добравшись,

Взираю на темный дворец — на обитель Фэн И...

Жаль, что гости со мной не решились взобраться сюда!

Вдруг раздался пронзительный свист,

Задрожали деревья, пригнулась трава,

Все долины в низинах эхом вторили свисту в горах,

Все гонимые ветром реки вздыбили воды свои.

Цепенея и духом упав,

Я смятенье не мог побороть,

Страшно было стоять на вершине совсем одному,

И тогда я спустился к друзьям,

Нас у берега лодка ждала.

На средине реки

Мы отбросили весла, отдавшись теченью Чанцзян,

И дремали, от мира уже отрешась...

Вот приблизилась полночь.

Тишина воцарилась — и вдруг

Одинокий журавль

Над рекой пролетел:

Колесницы колеса — это круглые крылья его.

Тонкий шелк — это белые перья его.

Пролетел с громким криком

И на западе скрылся из глаз...

Я в Лингао... С друзьями расстался,

В обители тихой заснул...

И во сне предо мною предстал проповедник-даос

В одеянии с перьями, как у бессмертных святых.

Он в Лингао зашел по пути

И учтиво спросил:

«Хорошо ли и весело ль время у Красной скалы провели?»

Я монаха спросил, как его величать,

Но лишь голову тихо склонил, не ответил даос.

«О! — воскликнул я. — Понял: во сне продолжается явь!

Ночью вы пролетели над нами,

Крича, как журавль?»

Улыбнулся даос, поглядел на меня и исчез,

Был смущен я, когда же опомнился — дверь распахнул,

Огляделся вокруг —

Ни души!..

Я встретил гостя на заре,

Казалось, солнце холм зажгло.

Расстались поздно, при дожде,

Я, захмелев, пошел в село.

Что мне сказать? Уж если гость

Еще не знал таких красот.

Пусть богу озера Сиху

Заздравный кубок поднесет!

Прояснилась на миг

Полноводного озера ширь.

Тут же дождь... В пустоте

Горы дальние еле видны.

Я пейзажи Сиху

Уподоблю прекрасной Си Ши:

Без помады, без пудры —

А как неподдельно нежны!

Все плывут и плывут облака, бороздя небосвод,

И, красуясь — светясь, бровь луны между ними плывет.

Вслед за мной облака устремятся на северо-запад,

Освещая меня, луч луны никогда не умрет.

Если я затеряюсь, окутанный пылью земной,

Облака в небесах, путь подскажут, проплыв надо мной.

А потом окажусь среди рек и озер полноводных,

Вся одежда моя пропитается светлой луной.

Над горами — квадрат: это неба кусок в вышине.

И уж нет облаков, и луна от меня в стороне.

Распрощавшись со мной, ты ушел и в горах чуть заметен,

Но смотреть вслед друг другу ни тебе не наскучит, ни мне...

Любитель выпить Наш рыбак.

Куда идет рыбак?

В кабак.

Креветки, рыбу — все сполна

Продал — и легче стало.

— Налей, хозяин, мне вина,

Не много и не мало!

Хозяин рад, и торга нет:

— Пей сколько хочешь, дед!

И вот

Уже рыбак хмельной,

Танцует сам с собой!

Забыл спьяна, куда идти,

Едва нашел дорогу,

Доковылял он до ладьи

И там поспал немного...

Поспал и отрезвел рыбак,

А жить-то дальше как?

Рыбак наш трезв,

Он трезв пока,

Глядит —

Весна, река...

И лепестки цветов, как сон,

Рассеялись, опали,

И тут подумал грустно он:

"И прежде так живали:

Пьяны — трезвы, трезвы — пьяны,

Самим себе смешны!"

Смеется он,

Ему смешно,

С ним чайки —

Заодно!

Вдруг — ветер, тучи... Хлынул дождь...

Кто на коне нарядном?

И рыбака бросает в дрожь:

Чиновник злобный рядом...

Скорей в лодчонку, за весло,

Чтоб к югу унесло!

Вот старик — семь десятков ему

Серп за поясом... Горы вдали.

Там нарежет корений и трав —

Прочих яств не имеет бедняк.

От мелодии «Шао» забыть

Вкус мясного когда-то могли,

А вот ныне, в теченье трех лун,

Соли вкус не припомним никак!