Лес расступился, горы видны,

 у ограды растет бамбук.

Желтые травы, маленький пруд,

цикады поют вокруг.

В воздухе белая птица висит —

взора не отведу.

Красные лотосы льют аромат,

отражаясь в тихом пруду.

За деревней

Вдоль насыпи древней

Следом за солнцем бреду на закат,

старый посох со мной.

В третью стражу вчера, во тьме,

усердствовал дождь ночной.

Благо мне в суетной жизни дано —

сегодня смирился зной.

Веет прохладою ветерок,

 камышами шуршит легко.

Выглянул, не начался ли дождь —

 луною полно озерко.

Птица на водах и лодочник внемлют

 одному и тому же сну.

Словно от нечисти, рыба спешит

 спрятаться в глубину.

Предметы и люди друг другу сейчас

 безразличны во тьме, в тишине.

Только моя одинокая тень

 товарищем служит мне.

Накатила на отмель ночная волна,

 подняла озябших червей.

Пауком в паутине луна висит

 меж ивняковых ветвей.

Стремительна проходящая жизнь,

 полна печалей, забот.

Картина, радостная очам,

 лишь изредка промелькнет.

Крик петуха, колокольный удар,

 птицы мчат в небеса.

На лодке мерно бьют в барабан

 и подают голоса.

Десять дней не пускали из дома меня

весенние холода.

Не ведал, что зеленью шелестят

ивы над здешней рекой.

Чуть слышно в холодной ложбине по дну

журчит ручьевая вода.

Вовсю разрослась молодая трава,

пожогов нет и следа.

Запущенный сад; сожалеют друзья,

что наша разлука близка.

Разогрели в кувшине остаток вина

мутного — для меня.

Прошлогоднюю вспоминаю весну:

низкие облака,

Цветущие сливы у горной тропы,

и на душе тоска.

К занавеске летит абрикосовый цвет,

 облаченье роняет весна.

В двери глядит, наружу зовет

 всплывшая в небе луна.

Осторожно идем по теням цветов,

 края одежд подобрав.

Словно влагой, напитана светом луны

 зелень листьев и трав.

Ставим вино посреди цветов,

 манящих на каждом шагу.

Руками касаемся длинных ветвей, —

 тяжких, в душистом снегу.

Горские вина не слишком хмелят,

 нам опьянеть мудрено —

Так давайте отведаем, друзья,

 луны, упавшей в вино!

Пусть поет свирель, пока озарен

 луною ночной окоем.

Потом, сожалея, проводим луну,

 чаши свои допьем.

Близится утро, весенний вихрь

 пронестись по саду готов:

В зеленой листве увидишь одни

 обрывки алых цветов.

Теченье рек

 подобно теченью лет*.

Все живое и мы

 уходим друг другу вослед.

И только сердце

 такое же, как всегда.

Память полна

 все тех же, прежних примет.

Помню, как мы

 запирали дверь поутру —

Тяжко осеннюю

 было сносить жару.

События древние

 мы изучали вдвоем,

И похлебка из лебеды

 не вредила нутру.

Осень кончалась,

 близился зимний хлад,

В окна и двери

 ворваться хотел листопад.

Я для тебя

 теплое платье добыл,

Малости этой

 был ты безмерно рад...

От ложных надежд

 невеликий в юности прок.

Из всего, что случилось,

 нужно извлечь урок.

Видно, разлуки

 избегнуть было нельзя;

Заслугам и почестям

 вряд ли назначен срок.

Но сожалеть

 не стоит об этом ничуть.

Оба состарились,

 горя пришлось хлебнуть.

Поздно уже

 держаться прежних путей,

Поздно уже

 постигать истинный путь.

Осенью переговоры

 о покупке земли предприму,

Встретить весну

 надеюсь в новом дому.

В Снежном Жилище

 по ночам только ветер и дождь, —

Шум непогоды

 к изголовью летит моему.

В землях приморских

утомительны влажность, жара.

В горную местность

перебраться настала пора.

Ходить все время

приходится вверх и вниз —

Но в доме сухо

с вечера до утра.

Плохо одно:

далеко от дома вода.

Сведет поясницу,

у колодца помрешь со стыда.

Устал от хожденья,

потому подрядил четверых:

Рытье колодца

воистину стоит труда.

Первое время

работа была тяжела,

Моим землекопам

встретилась в почве скала.

Упарились очень,

пытаясь ее продолбить.

Добьемся ли все же,

чтобы вода пошла?

Неужто мало

даю вам риса, вина?

Долбите, буравьте —

вода отыскаться должна.

Булыжникам этим

все же придет конец.

Решение твердо,

преграда мне не страшна.

Наутро слуга

доложил — работа легка.

В желтой глине

есть влага наверняка.

Назавтра кувшин

наполнился мутной водой,

Ставшей под вечер

чище струи родника.

Жизнь — как рытье колодца

на склоне холма.

Никогда удача

мне в руки не шла сама.

Кувшин воды —

великая милость небес.

Под голову руку

подложил, доволен весьма.

Новогоднею ночью

холод, ветер и снег.

Прояснилось наутро,

можно оставить ночлег.

Зябну от ветра,

с вечера во хмелю.

На лошади тощей

покачиваюсь, дремлю.

Рассвет, полумрак —

дуновенья ветра легки.

Снежинки последние

падают, как лепестки.

С лошади слез,

вина нацедил и пью, —

Жалко: никто

не разделит благость мою.

Всего лишь миг —

снова затишья нет.

Снег повалил,

в облаках сомкнулся просвет.

Как перья гусиные,

грива коня бела.

На сказочной птице

странствую — ну и дела!

В восточных краях

бездождье три года подряд.

Жилища пустые

в брошенных селах стоят.

Крестьянин седой

за сохою, вздыхая, идет.

От проглоченных слез

ноет голодный живот.

В этом году

много снегов по весне.

Однако пшеницу

можно посеять вполне.

Сравню ли с твоей,

крестьянин, свою нужду?

Спою-ка тебе про вино,

спою про еду.

Как сыплет снег над Южным ручьем —

 мечтал увидеть всегда.

Пока он не стаял, сажусь на коня

 и поспешаю туда.

Сквозь чащу ломлюсь, ревниво слежу —

 уступил ли другим ездокам?

Прежде других, чуть забрезжил рассвет,

 проезжаю по красным мосткам.

Кому пожалеть, что разрушен дом,

 что негде найти ночлег?

Голод в деревне — навстречу мне

 ни один не идет человек.

Пришельца встречает лишь стая ворон

 среди безлистых дерев —

Расшумевшись меж застывших ветвей,

 снова на них замерев.

Тысячи слитков золота стоит

 ночь в начале весны.

Чистый и сильный запах цветов,

 ясная тень луны.

Вверху, на башне — песня, свирель,

 тоненький-тоненький звук.

Внизу — качелей немолчный скрип,

 аллеи темны-темны.

У соседа восточного

 возле дома растут тополя.

Шуму дождя

 внимаю всю ночь, не дремля.

Возле окна

 одиноко сижу до утра.

Осенние мошки

 летят к огоньку фитиля.

Дождь перестал,

 луною пронизана тьма.

Горожане ушли,

 бредут поселяне в дома.

Не стоит роптать,

 что путь чересчур каменист:

Стук палок дорожных

 слуху приятен весьма.

Мелкую пыль клубит ветерок —

это пришла весна.

Радостно путнику, что день

столь светел и столь погож.

Хорошо на обочину присесть,

выпить чашу вина.

Всходы пшеницы еще малы —

колесами не сомнешь.

За стены города горожан

зовет молодая трава.

На рассвете в поля выходят они,

оставляя работу свою.

От песен, кажется, горы дрожат,

качаются дерева.

В корзинках съестное, в тыквах питье;

объедки пойдут воронью.

Что это за человек в толпе

посреди дороги стоит?

Продавец талисманов, толстый монах, —

он вещает, и хмур, и строг:

«Шелковичные коконы примут у вас

кувшиноподобный вид!

Станет каждый баран крупней,

чем самый большой козерог!»

Не особенно верит прохожий люд

подобным речам наперед.

Разве что изредка из толпы

подходят купить талисман.

Немного денег монах соберет,

в винную лавку пойдет.

«Я — бог талисманов!» — твердить начнет,

когда окажется пьян.

Живет человек — кто знает, на что

 уходят его года?

Кажется, лебедь прервал полет,

 ступает по кромке льда.

И вот — остались на мокром снегу

 следы лебединых лап,

А лебедь крылья раскрыл и умчал —

 попробуй пойми, куда.

Умер монах, и в башенке малой

 дарован ему приют.

Прежнюю надпись прочесть на стене

 ныне — великий труд.

Помнишь, как было нам нелегко

 сюда добираться вдвоем?

Длинна дорога, путник устал,

 ослы хромые ревут.

Сычуанъцам одежда и пропитанье

стоят немало труда.

Сычуаньцы веселье и шумный пир

устроить готовы всегда.

Тысячи добывают в полях

десяткам тысяч еду.

Упорно работают до весны —

отдыхают лишь раз в году.

Открывают торговлю в весенние дни,

распродают шелка.

О работе можно нынче забыть —

радость людей велика.

Осенью прошлой рубили тростник —

вполне оправдался труд:

Этой весной шелковичным червям

его в кормушки кладут.

В шелкоделии тыквы-горлянки нужны,

глина тоже нужна —

Не только на тонкий шелк и металл

все время растет цена.

Часто о детских косичках своих

мне вспоминать суждено, —

Как, забросивши книги, на рынок смотреть

мы ходили давным-давно.

Хвалили купцы лежалый товар,

не смущаясь при этом ничуть.

Крестьян удивленных торговец любой

всегда умел обмануть.

Снова и снова твои стихи

перечитывать я готов:

Не жаль родных покинутых мест,

жаль ушедших годов.

В бедных проулках бушуют вовсю

 ветер и снегопад,

Однако полон примет весны

 ваш превосходный сад.

Я бы не прочь на тощем коне

 проехать сквозь бурю и снег,

Пенье красавиц в вашем саду

 был бы послушать рад.

Досаду развеять очень легко —

 надо прибегнуть к вину.

Мы постарели, — что толку роптать

 на солнце и на луну?

Веселое дело и день счастливый

 трудно соединить.

Белые волосы, синее платье, —

 заново песню начну.

Хотелось бы поле засеять мне —

 давней мечты держусь.

Сети повесил бы вместо ворот —

 бедности не стыжусь.

Службу оставить на три дня

 свыше позволено мне.

Выспался сладко, проснулся и вот —

 не ведаю, где нахожусь.

В скитаниях жизнь проходит моя,

 цели у странствий нет.

Вновь проезжаю горы Гуйшань —

 здесь не бывал пять лет.

Пол-Поднебесной проехать успел —

 многие тысячи ли.

Все в той же келье живет монах,

 совсем уже стар и сед.

Не близко до Срединных равнин,

 труден к столице путь.

К морю приводят волны реки —

 решаю к востоку свернуть.

О славных делах столетий былых

 не стало памяти тут.

Целы ль развалины древних валов,

 возможно ль на них взглянуть?

В хайнаньской деревне остаток дней

дожить хотел в тишине,

Но владыка, душу мою призывая,

У-ян направил ко мне.

За проливом, куда пролегают пути

исчезающих птичьих стай,

Синие горы еле видны —

там настоящий Китай!

В плетеных носилках третий день

путешествую по горам.

Прекрасен путь, но крут чересчур

и недостаточно прям.

Вниз — до Желтых Ключей дойдешь,

вверх — дойдешь до небес.

С обезьяной сравнится в ловкости тот,

кто пройдет по этим буграм.

Вкруг пагоды — пропасти и ручьи,

не подойти напрямик.

Усталость моя весьма велика,

и голод весьма велик.

Ведущий на север висячий мост

под ногами глухо гудит.

Сотню шагов прошел до стены,

врат монастырских достиг.

Встречая путников, гулко ударил

колокол в тишине.

Главный покой засовов лишен,

но для отдыха годен вполне.

Из древней бадьи по желобу вниз

тонкая струйка течет.

Беспорочным служит эта вода,

но пригодилась и мне.

Прилег, захрапел — соседям на страх,

проспал почти до утра.

Как будто пятую стражу бьют —

светлеть небесам пора.

К трапезе колотушка зовет, —

значит, уже рассвело.

Безмолвие, только шорох подошв

доносится со двора.

Черная Морда,

прими благодарность мою!

Признателен я

сноровке твоей и чутью.

Ты, как тыква, толст,

хоть и жрешь объедки одни,

Хоть убоины жертвенной

я тебе не даю.

Днем — ты гостей

узнавал, положась на чутье,

Ночью — всегда

неусыпно стерег жилье;

Узнав, что на север

я возвратиться могу,

Ты, виляя хвостом,

выражал одобренье свое.

Мальчик-слуга

бежал от тебя наутек.

Ты мчался за ним,

визжа, как малый щенок.

Ты не посмел

идти с людьми по мосту,

Ты переплыл

глубокий бурный поток.

Ты качался в волнах

и был на утку похож.

Я видел — на берег

ты словно тигр идешь.

Ты мясо украл,

но я не выдрал тебя:

Вполне понимаю,

было тебе невтерпеж.

Ты в благодарность

только тряхнул головой.

Ты, увы, не владеешь

даром речи живой.

Домой как-нибудь

с тобою пошлю письмо:

Желтое Ухо,

без сомнения,

предок твой.

Цвета перьев утиных — волны в реке,

словно краска — темны, густы.

Плывут подобьем розовых лиц

персиковые цветы.

Провожает гостя дряхлый старик —

прибрежный путь недалек.

Черные шляпы качаются в такт,

льнет к копытам песок.

Старик вопрошает гостя, когда

встречи придет пора?

Гость отвечает — когда листву

разметут по земле ветра.

У моста привязали коней к тополям,

смеются и говорят,

Что непременно осенней порой

вместе посмотрят закат.

С лодки на горы смотрю —

они как резвые жеребцы.

Быстро мимо лодки летит

во сто голов табун.

Впереди — отчетливо предстают

скал исполинских зубцы,

Позади — испуганно мчатся прочь

бесчисленные беглецы.

Вьппе смотрю — крутая тропа,

склон каменист, высок.

Неспешно идет по тропе человек,

едва приметный вдали.

Машу рукой, окликнуть хочу,

но уносит меня поток.

Как вольная птица, летит

мой одинокий челнок.

Читаю Мэн Цзяо

 поздней порою ночной.

Знаки на волоски

 похожи величиной.

Лампа тускла,

 начинает в глазах рябить.

Наслажденье стихами

 дается тяжкой ценой.

Мало цветов —

 одна сухая трава.

Даже в "Лисао"

 куда понятней слова.

Будто в потоке

 острые камни видны.

Ты же — без весел,

 держишься в лодке едва.

Это занятье

 вкушенью ершей сродни:

Радости мало,

 очень много возни.

Будто вкушаешь

 мелких креветок весь день,

До поздней ночи

 сосешь пустые клешни.

Ему бы Цзя Дао

 следовать как образцу,

А не с Хань Юем

 Соперничать гордецу.

Жизнь человека —

 словно утренняя роса.

Масло в светильнике

 быстро подходит к концу.

Мучусь полночи,

 а зачем — понять мудрено.

Писк насекомых

 ушам наскучил давно.

Свиток, пожалуй,

 в сторону отложу.

Примусь-ка лучше

 за яшмовое вино.

На склоне Восточном пил, трезвел,

пил почти до утра.

Приблизительно в третью стражу решил:

домой вернуться пора.

Слуга молодой за дверью спит,

оглушительный слышу храп.

В дверь стучу,

но стук, вероятно, слаб.

Послушать рокот реки

пошел со двора.

К старости нет у меня ничего,

увы, к моему стыду.

Когда, наконец, от всех забот

желанный отдых найду?

К рассвету ветер утих,

изгладилась рябь на реке.

Уеду отсюда

в маленьком челноке.

Остаток дней

я на реке проведу.

Листья джута на солнце блестят,

летят семена конопли.

Из чьей шелковарни по всей округе

запахи потекли?

Девушки за веретена взялись,

слышны голоса вдали.

Седые волосы, пьяный взор,

одеждой не скрыть худобы.

Зерно незрелое трет в руках,

от голода руки слабы.

Вопрошает: скоро ли в здешних краях

созреют бобы?

Ветер в одежде свистит, цветы

опадают и там и тут.

Деревня слева, деревня справа,

в шелковарнях нити поют.

На ивах мох, и желтые тыквы

здесь продают.

Испил вина, но дорога длинна,

мечтаю только о сне.

От полдневного солнца, от мысли о чае

жажда сильнее вдвойне.

В дверь постучусь — в крестьянском дому

напиться позволят мне.

Обновлены прошедшим дождем,

стали травы нежней.

Дорога песчаная не пылит,

еду верхом по ней.

Землю в поте лица пахать —

желания нет сильней.

Полдневное солнце печет вовсю,

свежи конопля и тут.

Благовонные запахи горькой полыни

в теплом ветре плывут.

Государев посланник, надо признать,

настоящий хозяин тут!

Мельтешит-мельтешит на закате снежок,

 подобно белейшей муке.

Звенит-звенит весенний ручей;

 иду по песку не спеша.

Прежние странствия кажутся сном,

 растаявшим вдалеке.

Скиталец бездомен, словно монах —

 бредет всегда налегке.

Кисточку взял, но замерзла тушь,

 тушечница холодна.

Зачем только в тусклой лампе моей

 скручен фитиль из цветка?

В полночь посыльный — слуга от вас

 рыбы принес, вина.

Ошеломленный, с постели вскочил, —

 смеялись дети, жена.

С почвой сровнялся,

осыпался вал межевой.

Рухнули стены,

дикой покрылись травой.

Надобно с силой

собраться на год вперед,

Много придется

выполнить разных работ.

Поселился скиталец

здесь, в обветшалом дому:

Не суждено

иного жилища ему.

В щебне копаться

приходится дотемна.

Засушлив год,

к тому же почва скудна.

Чтобы расчистить

пашни хоть малую пядь,

Корчевать кустарник

нужно опять и опять.

Оставил соху,

вздыхаю лишь об одном:

Когда же смогу

наполнить амбар зерном?

Горькой полынью

поля заросли на беду,

Но каждому полю

я примененье найду.

Просо и рис

посажу на топком лугу,

Каштан и ююбу

Для взгорья приберегу.

Возле реки

живет ученый из Шу —

Ягоды тута

я у него попрошу.

Нетрудно выращивать

самый лучший бамбук,

Ежели выполоть

все сорняки вокруг.

Счастливое место

для дома избрал или нет —

Должно гаданье

ясный подать ответ.

Домашний слуга

выжигал сушняк травяной,

Пришел сообщить,

что колодец нашел потайной.

Не надеюсь, что скоро

смогу пожинать плоды,

Но из тыквы-горлянки

славно хлебнуть воды.

Привел в Хуанчжоу

 меня государев указ.

Дни пищи холодной

 коротаю здесь третий раз.

Хочу, что ни год,

 насладиться ранней весной, —

Вёсны уходят,

 моих не радуя глаз.

Вот и сейчас

 сумрак висит дождевой.

Два месяца длится

 ветра осенний вой.

Запах бегоний

 услышал ночью во сне.

Утром — лишь сырость

 и снег под красной листвой.

Словно бы ночью

 некто по-воровски

С деревьев стряхнул

 драгоценные лепестки.

Словно бы утром

 юноша встал больным,

В зеркало глянул:

 сединой покрылись виски.

У самых дверей

 весенняя плещет река.

Дождь зарядил,

 не спрячешься от сквозняка.

Малый домишко

 на лодку рыбачью похож.

Кругом темнота,

 слякоть и облака.

На жаровне чадящей

 овощную готовлю еду.

Циновки сушу,

 отсыревшие на холоду.

Дни пищи холодной —

 откуда мне знать о них?

Но бумажные деньги

 ворона несет ко гнезду.

На вратах государя —

 девять замков для меня.

За тысячи ли —

 могилы мои и родня.

Я подобен поэту,

 что плакал в конце пути.

Из мертвого пепла

 уже не раздуть огня.

Как славно старалась

 в прошлом году луна.

Как над старой стеною

 была кругла и ясна.

Каким изможденным

 казался я тою порой:

Хворый лежал

 на сквозняке у окна.

А луна все плыла

 и мой отыскала след:

Сквозь решетку окна

 просочился неверный свет.

О болезни моей

 откуда ей было знать?

В Башню Песен зашла —

 никого-то в той Башне нет.

Подушку поправил,

 трижды вздохнул тяжело.

С посохом вышел,

 к луне обратил чело.

Воля Небес

 не сжалилась надо мной:

В Лунный Дворец

 ветром меня занесло.

Белыми росами

 я проморожен так,

Что осенней цикадой

 плачу, глядя во мрак.

Вот и свершилось:

 поэт, воспевший луну,

На Поле Восточном

 ныне — последний бедняк.

Скоро ль умру —

 смею ли знать наперед?

Лунам счастливым

 в жизни велик ли счет?

Рыба в пруду

 зябнет и тоже не спит:

Плещется и сопит

 всю ночь напролет.

Полных шесть лет

светит мне эта луна.

Полных пять лет

озаряет разлуку она.

Стихи, что прислал ты,

произношу нараспев.

Слезы в глазах —

это твоя вина.

Знаю, Люду

красотою тебя привлек.

Легко ли расстаться

с ним даже на краткий срок?

Серебром расстилается

озеро пред тобой.

Зеркалом в небе —

над тобою Лунный Чертог.

Лишь к третьей страже

смолкает шум торжества.

Тенями сливаются

люди и дерева.

В Северные Покои

вернешься в предутренний час.

Светом луны

и росою блещет листва.

Пошлешь за вином,

с женою встретишь рассвет.

Молодость вспомнишь —

сколько минуло лет.

Кто бы поверил,

что немощи скоро придут,

Что в чарках под грушами

больше ни капли нет?

Теперь — на восток

от древней реки погляди:

Гречиха, как снег,

цветет далеко впереди.

Вторить хочу

твоим прошлогодним стихам,

Но сердце, боюсь,

разорвется на части в груди.

Рассуждают: картины

 в зерцала даны естеству.

Подобное мненье

 недомыслием назову.

Рассуждают: стихи

 можно так же творить.

О взглядах таких

 не стоит и говорить.

У стихов и картин

 основа сути проста:

Наитие свыше,

 свежесть и чистота.

Кисть Бянь Луаня

 живыми творила птах.

Кисть Чжао Чана

 возрождала душу в цветах.

Возьми эти свитки,

 сущности их лиши —

Явится грубость

 вместо изъятой души.

Кто скажет тогда,

 что красной краски пятно

Весну безграничную

 людям раскрыть должно?

Мощный изгиб древесных стволов,

ил темнеет речной;

Обнаженные корни редких дерев

иней покрыл ночной.

Правит веслом гребец в челноке —

куда возвращается он?

Домой, в деревню Желтой листвы,

на юг, на берег родной.

Дождь перестал,

ряска сошлась на воде.

Слышен теперь

гам лягушачий везде.

Цветенье бегоний

было подобно сну.

Новые сливы

скоро вкушать начну.

Взял овощей,

опираясь на посох, иду.

Качели пусты,

нет никого на виду.

Нынче пионы

цветут, куда ни взгляни.

Прощанье с весной

возвещают они одни.

Обветшала беседка,

берег под нею крут.

Хозяева рыбу

давно запустили в пруд.

Краски заката

на тысячах гор лежат.

В ветре весеннем —

сотен трав аромат.

На торговом мосту

ни души не вижу вокруг.

У древней обители —

зелен и свеж бамбук.

В закатное время

аисты и журавли

Шумом заполнили

небо на многие ли!

Душой одряхлел, лицом подурнел,

 исхудал в довершенье бед.

Гляжу на него — лишь голос один

 остался от прежних лет.

Сидим, вспоминаем всю ночь о родных —

 в какой-то они стороне?

Чувства приезжего в дальнем краю

 близки и понятны мне.

Боится людей, все больше молчит,

 отчаянно туп и глуп.

Спросишь о прежнем — только дрожит:

 полуживой, полутруп.

Сон оборвался, развеялся хмель,

 в горах — безветрие, тишь.

Улыбаясь, глядим: на подставку от лампы

 лезет тощая мышь.

Издали колокол и барабан

 попеременно звучат.

Закрыта дверь, одиноко ложе,

 светильник подслеповат.

Слой пепла белого пронизав,

 мерцает красный огонь.

Лежу и слушаю: капли дождя

 с шумом в окно стучат.

На береге южном

барабаны и колокола.

Возвращаться пора,

словно закончился сон.

Бегут облака,

меняются в мире дела.

Луна в небесах,

словно радость моя, светла.

Снова дождем

вся земля залита.

Снова стихи

на бумагу потоком бегут.

Две реки провожают

меня в родные места.

Там, за деревьями,

вижу полоску моста.