Великое Действие внешне нестойко;

 А Истинно-сущным я полон внутри.

Обратно от полого к Мути иду я,

 Коплю в себе силу, и в ней моя мощь!

Во мне вся природа — в своих миллионах!..

 Я рвусь поперек Величайших Пустот.

Несметно-огромные жирные тучи...

 Свободная, дикая, долгая буря.

Умчусь за пределы живого и формы,

 Чтоб вдруг ухватить Середину Кольца.

Я оное буду хранить без усилий,

 И к оному зов бесконечен во мне.

Жизнь опростела в безмолвии полном,

 Тайны Пружины постичь не дано.

Оное я напою Сверхгармонией...

 Аист один — вот я с ним и лечу!

Оному образ дам доброго ветра;

 Ласков и мил он в одежде моей.

Вижу, где звучен стал стройный бамбук мой...

 Мыслю: красавец! Возьму... увезу!..

Оное я не встречаю всей глубью...

 Ближе к нему, — все бледнее оно...

Пусть ему форму и сходство найду я,

 Крепко схвачу... но оно убежит.

Как пестра, вся в цветах протекает река!..

 Как пышна, разрослась во все дали весна!

Как здесь скромно и мило в ущелье глубоком!

 Иногда лишь здесь виден чудесный поэт.

Бирюзовые персики полнят деревья,

 Здесь и ветер, и солнце, и берег реки.

Тени ивы в извивах дороги лежат,

 Льются иволги, в близком соседстве совместном.

Подчиню себе оное — вовсе уйдет;

 Распознаю я оное — к правде приближусь.

И как будто беру недоявленное,

 Вместе с древним былым стану новым опять.

Зеленые ели и дом на безлюдье,

 И солнце заходит, и воздух здесь чист.

Я шапку снимаю, шагаю один

 Порою я слышу какую-то птицу.

"Ни лебедь, ни гусь" сюда не долетают,

 Ведь он, дорогой мой, далеко ушел!

Предмет моих дум, но далек от меня он

 Такой же, как он был сквозь всю мою жизнь.

В морском дуновенье лазурные тучки...

 Над мелью ночною сияет луна.

Как будто прекрасное слово имею:

 Большая река вдруг легла предо мной.

Человек неземной силой Дао объят.

 Он в руке своей держит цветок — ненюфар.

И плывет по безбрежным тем калпам времен

 В тьме и мраке глубин: след его — пустота.

Вот выходит луна от Ковша на восток

 Ветерок ей вослед так приятен и мил!

Величайший Хуа ночью весь в бирюзе,

 Человек слышит звон чистых колоколов.

Сердце емкое в дух устремлю простоты,

 И теперь прочь долой все границы-межи!

Хуан с Таном живут в одинокой душе,

 Как особо-отдельный мой предок в веках.

В яшмовый чайник купил я "весны"

 Сел наслаждаться дождем в шалаше я...

В креслах кругом превосходные люди,

 Слева и справа — высокий бамбук.

Белые тучи. Яснеет погода.

 Скрытые птицы друг к дружке летят.

В тени зеленой дал лютне уснуть я.

 Сверху над нею летит водопад.

Цвет опадает в безмолвии полном...

 Пресен я, как хризантема пресна.

В сем опишу я цветенье природы:

 Речь мою, что же, пожалуй, читай!

Подобно породе, нам золото давшей

 Подобно свинцу, что дает серебро,

Душою пройду через плавильный горн я...

 Мне очень милы эти камешки Цзы.

В сквозящем затоне весна налита,

 И древнее зеркало дух отразило.

Освоив простое, и чистым богатый,

 На лунном сиянье к святому иду.

И вот я гляжу на светила, созвездья;

 И вот я пою про укрытых людей!

Текущие воды — то дни моей жизни;

 Сиянье луны — предрожденная плоть.

Я свой гений веду, словно вкруг пустота;

 И свой дух я веду — словно радуга он.

Горы У... В их ущельях на тысячи сюнь

 Тучи шествуют там, бури слиты в одно.

Пью святое в себе, крепость сильную ем

 И, простое копя, середины держусь.

Я сравню эту мощь с "силу движущим", им...

 И о ней говорю: "я храню в себе мощь".

С небом, вместе с землей, установлен, стою;

 К превращеньям божественным я приобщен

Ожидаю его я в том сущном ядре;

 Им воспользуюсь я до конца своего.

Гений хранит мой богатство и знатность,

 Золотом желтым я пренебрегу.

Тучное кончится тощим, наверно;

 Пресно-простое — в нем часто вся глубь.

Клочья тумана — где берег реки,

 Рдеют, краснеют в лесах абрикосы.

Светом луны дом роскошный одет

 Мост расписной — весь в тенях он лазурных.

Кубки из золота полны вином,

 Гость-сотрапезник бряцает на лютне.

Это приемлю я, самодовлея,

 Думы прекрасные — полностью здесь!

Нагнусь, подберу — и как раз то, что надо!

 Не буду заимствоваться у других.

Я с Дао совместно путь всюду направлю,

 Рукой прикасаясь, весну сотворю.

Как будто встречаю раскрытье цветка я,

 Как будто смотрю в обновившийся год.

В сверхистине данное не отберут,

 Усильем добытое сразу нищает.

Отшельник-поэт на пустынной горе

 Идет чрез воду и лилии рвет в ней.

Вот так! Да, вот так прозреваю всем чувством.

 Вдали там, вдали там Небесный Станок!

Созерцаю жизнь мира без всяких запретов,

 Проглочу, изрыгну величайший простор.

Я от Дао-начала верну к себе дух,

 И в неистовстве буду теперь пребывать я.

Словно волны-валы ветер в небе взвивает,

 В синиве-бирюзе среди моря скала.

Сверхъестественных сил полон весь, наводнен я...

 Миллионами тварь где-то сбоку живет.

Пред себя призову три светила небесных,

 За собой увлеку птицу Фэн и Хуан.

Поутру погоню всю шестерку чудовищ

 И помчусь ноги мыть под восточный Фусан.

Даже ни звука в строку не поставив,

 Дух его, волны исчерпать могу.

Слово меня не касается вовсе;

 Выглядит, будто мне горя не снесть!

Значит, есть Истинный Некий Владыка,

 Вместе с которым — на дно и наверх.

Словно цедить полносочные вина...

 В пору цветенья вдруг осень пришла!

Долгая, долгая пыль в пустоте,

 Быстро-внезапная пена на море...

Мелко ль, глубоко ли, копятся; тают ли:

 В сборе — мильоны, в распаде — одно!

Желаю возврата его беспредельно:

 С моим ожиданием вместе придет!

Вот светится рябь над бездонной водою,

 Вот чудный цветочек: в зародыше он.

Зеленой весною таков попугай...

 Средь ив громоздятся террасы и башни.

В лазурные горы приходит поэт,

 И чистым вином наполняются чарки.

Дух жизни уходит тогда далеко:

 Он мертвого пепла совсем не коснется.

Чудесно творится тогда самосущность,

 И кто будет тот, кто был скроен с ней в лад?

Это значит, что есть сверхъестественный след,

 Но его нам как будто нельзя и дознаться.

Уж готовы родиться и форма, и мысль,

 Но Создатель их Смен в непостижность ушел уж...

Протекает вода, и цветы распустились,

 В чистых каплях роса не просохла еще.

Так дороги влажны отдаленнейшие;

 Так в незримой стезе я медлительнее.

В речи поэта прорыва нельзя допускать,

 Мысли тоже не надо упорно-наивной.

Это как бы на фоне зеленом весны;

 Иль сиянье луны в час, снежащий зимою.

Только одно: чем в душе своей жив я!

 В истинном черпаю: удержу нет.

Что подберу где, тем самобогат я,

 С тем, что естественно, я совпаду.

Хижину строю себе под сосною,

 Шапку долой, пробегаю стихи.

Только и знаю: вот утро, вот вечер,

 Но различать я не стану часов.

Если все это — как раз то, что надо,

 Разве мне нужно роль в жизни играть?

Если же речь о небесной свободе,

 В этом примерно достигну ее.

Как томны, как нежны стада этих сосен!

 Под ними течет и рябится вода.

Прояснившим снегом полны стали мели,

 У берега речки — рыбачья ладья.

Приемлемый мною — что ценная яшма.

 Бреду в деревяшках, ищу, где он скрыт.

Иду да иду или встану да встану...

 Пустынно в лазури: она без конца!

Уходит мой дух к старине необычной.

 Преснеет... Я с ним не могу совладать.

Подобно все это восходу светила,

 Подобно осеннему в воздухе то.

Восхожу на тот самый Великий Тайхан.

 В бирюзе закружусь по Бараньим Кишкам,

Там незримая мгла свою яшму струит,

 Долго-долго стоит там цветов аромат.

Так с течением времени силы растут;

 Так звучит это в дудке у цян-дикаря.

То как будто ушел, — глядь, обратно пришел,

 То как будто под спудом, — ан нет, не заглох!

Так разводы в реке вьются, резко крутясь;

 Птица Пэн мчит бураном и вихрем кружит.

Дао-правда не будет себя оформлять:

 С этим вместе оно то в кругу, то в углах.

Слово возьму я прямое весьма,

 Мысли задумаю не из глубоких.

Вдруг мне навстречу отшельник-поэт;

 Как бы взираю в даосскую душу.

Чистый ручей и извивы его.

 Тень от сосны изумрудно-зеле ной.

Гости: один мне приносит дрова,

 Слушает лютню другой в это время.

То, что душою-нутром достижимо,

 Прямо чарует, себя не ища.

Встречу его я от самого неба,

 Звук его — сверхредкий гудок.

Большой ураган крутит воды речные,

 Лесные деревья ломаются им.

Горька моя мысль, горька, словно смерть,

 Покой призываю — покой не приходит.

Сто лет нашей жизни подобны струе,

 Богатство, почет — что пепел холодный!

Великое дао все время уходит...

 Как быть человеку, в ком гений и мощь?

И муж величавый — рука на мече —

 Исполнен печали без края, предела.

Сё-сё да сё-сё — опадают деревья,

 И дождик стекает в сереющий мох.

Устремляюсь всецело в духовно-простое,

 Тотчас отойду к светло-истинному.

Это — вроде искания бликов в воде,

 Это — как бы писать лучезарные вёсны.

Так ветровые тучи меняют свой вид,

 И цветы, и трава — в жизнеполном ядре.

Или это валы, волны, воды морей,

 И гряды, и хребты горной цепи вокруг.

Это все уподоблю Великому Дао,

 Я чарующе слит с ним, "простертым во прах"!

От вещей отойти, их подобие взяв,

 Может он лишь, пожалуй, тот самый поэт!

Это — не чудо какого-то бога,

 Это — не тайна природы вещей.

Это как будто на туче белейшей

 В ветре чистейшем с ней вместе уплыть.

Издали к зову как будто приходит,

 Только приблизься к нему — уж не то.

Есть во мне доля хоть малая Дао,

 С миром в конце концов я разобщусь.

Хаос гористый... Гиганты-деревья...

 Мох бирюзовый в душистом луче.

Громко воспеть это или помыслить. —

 Звук его редок — слабеет в ушах.

Отдельно, особо... Готов уходить я...

 Высоко и гордо... Не в стае других!

Журавль пребывает на Хоу-горе,

 Иль туча Хуа, с его самой вершины...

Высокая личность видна на картине:

 Прекрасно лицо и полно мировым.

Так едут на ветре осенние листья,

 Плывут в безграничность куда-то туда.

И мнится: то будто его не ухватишь;

 То будто сейчас будет слышно о нем.

Познавший вот это, его уже принял,

 А ждать его значит все дальше отстать.

Наша жизнь — это возраст на сто, скажем, лет;

 Отстоят же края ее в общем насколько?

И веселье и радость, увы, коротки,

 А печалей-скорбей — их воистину много!

Что сравнится, скажите мне, с чаркой вина

 В ежедневной прогулке ко мглистым плющам?

Накрывают цветы мой пырейный шалаш...

 Редкий дождик идет тут же мимо меня.

Наливанью вина раз наступит конец,

 Опираясь на ствол ли, иду и пою.

Станем прошлым — все мы, таков наш удел.

 Горы Южные в выси, да — в выси ушли!

Словно берущие воду колеса;

 Словно катящийся шариком перл.

Впрочем, как можно словами сказать это?

 Форма наемная — глупым в удел.

Страшно огромная ось у земли!

 Страшно далекий тот стержень небесный!

Что ж? Добиваться конца этой оси?

 Или совпасть с частью стержня того?

Вверх, через все! К духам, светам небесным!

 Вспять и обратно, — ко тьме и нулю!

Тысячи лет то туда, то назад:

 Это вот я и подразумеваю!