Все гляжу

 на докинутый дом,

Так грустны

 расставанья минуты.

И даже

 весенним днем

Меня обнимают...

 осенние думы.

Над яшмовыми перилами

 жемчужные шторы подняты,

На золотых крючках

 изумрудный полог висит.

Лилий ароматом

 наполнены дворца покои,

Башни отраженьем

 покрыты лотосы в пруду.

Гладь песка

 до самого устья реки,

Ивы высокие

 как раз напротив террасы.

Поднимаюсь на мостик,

 прислонился к перилам,

Вижу вдали:

 на лодках собирают орех водяной.

О, как печален осенний ветер,

Опадают листья, увядают деревья и травы.

Души погибших скитаются,

Где найти им приют?

В башню "Надежда", в беседку "Возвращение"

Нет надежды им вернуться.

У ног моих прекратилось дыхание Дракона,

На ладони моей осколки разбитой жемчужины.

Душистый Ирис слишком рано утратил аромат,

Благоуханная Орхидея преждевременно увяла.

Жизни предел так мал,

А страдания не имеют предела.

Голос одинокого журавля прервался,

Крик обезьян разрывает все внутри...

От скорби Небо утратило свой цвет,

И облака голубые стали черною тучей.

Лодочник

 покинул ночью дом,

Месяц

 появился над челном.

Горы светлы,

 будто покрылись снегом,

Берега белы,

 но вовсе не от песка.

В Небесной реке

 вижу рассыпанный жемчуг.

Звездный мост —

 Словно из цветов корицы.

Но вот разлетается пепел,

 угасает сиянье луны.

Лунный серп

 стручком одиноким повис.

И вновь весна

 сверкает красотой,

Но, как прежде, разлука

 странника печалит.

Могучий цзяочжан

 еще не весь умер.

Величественный утун

 только наполовину жив.

В жару цветок

 не излучает аромат.

При ветре вода

 покрывается рябью.

Жертвенному петуху

 хоть и приносят дары,

Но сможет ли он

 когда-нибудь запеть?

Над застывшим парком

 звезды разбрелись,

Падают

 на развалины селенья.

Вот бессмертный странник

 в полстены нарисован,

Вот отшельник

 на возвышении пишет.

Даже в первый месяц года

 бьется сердце родника,

И солнечное начало

 оживляет земной эфир.

Снежинки легли

 глубиною в несколько чи,

Ледяной покров

 больше чи.

Сизый коршун

 целится в фазана,

Белая цапля

 за рыбою следит.

И вспомнил я,

 как за воротами Восточной столицы

С придворными прощались

 двое Шу.

Сплошные тучи

 все еще скрывают гор хребты.

Сквозь пелену дождя

 не пробиться свету.

Дождевой поток

 со ступенек несется во все уголки,

Из переполненных котлов

 расплескалась зеленая ряска.

На мокром тополе

 появился тонкий лишайник,

В прелой траве

 укрылись светлячки.

Не старайтесь увидеть

 муравья на песчаном холме,

И молитвы Покровителю злаков

 тщетны, напрасны.

Потерявшего стаю

 мерзнущего гуся крик вызывает печаль.

В одиночку пролетает он

 мимо луны.

Невозможно избавить

 сердце от воспоминаний,

Сегодня ночью

 к нам обоим не приходит сон.

Безбрежны просторы,

 гляжу на увядший пейзаж,

Настигла в пути меня

 поздняя осень.

Но где-то в южном саду

 хризантема цветет,

Один цветок ее

 мог бы развеять мои печали.

На Юйгуань-заставу

 путь далек,

Из Цзиньлина вести

 так редки.

Льются слезы

 тысячей струй:

Читаю

 ваше десять тысяч ли прошедшее письмо.

Поглядел на луну —

 слез ручьи потекли,

Распустились цветы

 еще больше хмурятся брови.

С той поры,

 как покинул я дом,

Сколько лет

 я тоскую?

Середина двенадцатого

 месяца года...

Понимаю — для цветов мэйхуа

 уже поздно,

Но не хочу верить,

 что весна наступит нескоро.

По снегу

 пришел посмотреть:

Качнулось дерево

 сосульки ледяные вниз упали,

А ветви высоко —

 протянутые руки зябнут.

О, если б знал,

 что слива-мэйхуа не расцвела еще,

То не мешало бы

 одеться потеплее.

Утром вернулась домой,

 посмотрелась в зеркало.

С улыбкой довольной

 глядит на себя:

До середины бровь

 черной тушью подведена,

На висках —

 тонким слоем легкая желтизна.

Как жаль,

 что увянет цветок, пройдет обман,

Не вернется весенний

 ветер...

Веселиться

 только юности дано,

Так зачем же

 оставлять тогда вино?!

Инь Чжунвэнь

 поведеньем ветра и потока,

 обширными познаньями своими

Средь четырех морей известен был.

Но годы шли, менялись времена,

И вот назначен дуньянским тайшоу.

Исчезла радость. Раэочарованье наступило.

На ясень посмотрел он во дворе, вздохнул печально:

"Это дерево увяло,

К жизни стремленье иссякло".

Но вот,

Когда горы и реки

 перестали преградою быть,

С ветром, вихрем

 ворвались расставанье, разлука.

Повредили корень

 кровь засочилась,

Вырубили основу —

 слезы потекли.

Огонь проник

 в опустевшую сердцевину,

Сок заструился,

 из сломанного коленца.

Упало

 поперек пещерного входа,

Сломалось пополам

 на склоне горном.

Вот облако и ветер разве могут столкнуться?

И я же, скованный путами, не могу возвратиться назад.

Не суждено мне собирать ползучие травы

И голод утолять диким салатом.

Не смог укрываться в убогом жилище

С калиткой, заросшей сорной травою.

Тоскою томим и печалью,

Подобно деревьям, траве увядаю.

В "Хуайнаньцзы" слова есть:

"Коль листва опадает с деревьев,

Скорбь на долгие годы приходит".

И в песне поется:

"В Цзяньчжане пожар три месяца не унимался,

По Хуанхэ на десять тысяч ли поднялся плот,

Разве парк в Цзиньчуне не был полон персиковых деревьев?

И в Хэяне разве не благоухали цветы?"

Дасыма Хуань услышал об этом и печально вздохнул:

Прежде ивами были обсажены берега Хань-реки,

А сегодня взгляни — пора увяданья настала,

Грусть и печаль на Янцзы.

Если участь деревьев такая,

То как избежать ее людям?