Критики Маркса задним числом выдвигали ему два взаимоисключающих обвинения. Одно состояло в том, что его видение социалистического будущего оказалось утопическим. А другое — в том, что он не предложил своим последователям четкого видения социалистического будущего.

Констатируя глубочайший тупик, в котором оказалась экономическая политика после кризиса 2008–2010 годов, Адам Туз приходит к горькому выводу: «усилия центра и правых провалились, а левые подвергаются широкомасштабной обструкции или занимаются самообструкцией»[447]. Последнее, пожалуй, наиболее важно. Получив исторический шанс в 2010-е годы, левые силы не только не попытались его использовать, но, напротив, старательно прятались от него. К счастью, этот шанс все еще не до конца упущен, а общественная жизнь не просто дает нам новые возможности, но и предъявляет все более жесткие требования, не соответствуя которым мы рискуем потерять все.

Кризис 2008–2010 годов так и не привел к радикальным системным изменениям ни на глобальном, ни на национальном уровнях. Но ценой, которую капитализм заплатил за консервативные методы преодоления Великой рецессии, стало возникновение новых, еще более болезненных и катастрофических кризисов, разрушающих механизмы воспроизводства системы. Частью этого процесса стала и эпидемия ковида, превратившаяся в глобальный медицинский кризис. Усиление авторитаризма, переживавшееся Россией в 2020–2021 годах и последующий конфликт с Украиной тоже не были отдельными или случайными явлениями, порожденными коррупцией или страхом перед назревающими естественными переменами. Вернее, этот страх, в той или иной мере охвативший все мировые элиты, в России привел к специфическим последствиям, катастрофичность которых усугублялась слабостью гражданского общества и беспрецедентной для развитого общества технической концентрацией власти.

Системное разложение порождает кризис таких масштабов, что это неминуемо снова ставит в повестку дня вопрос о революции. Только на сей раз нет причин надеяться, будто вопрос будет решен взятием очередной Бастилии или Зимнего дворца.

Борис Капустин констатировал, что в общественной жизни начала XXI века происходило «вытеснение революции как результат определенных стратегий, действий, соотношения сил, формирования и развала некоторых общественных институтов, принятия и отвержения некоторых способов мышления и т. д.»[448] Таким образом, вопрос о революции, возвращаемый в 2020-е годы в повестку дня самим ходом событий, требует как изменения нашей политической практики, так и радикального переосмысления понятий и институтов, ставших привычными за предшествовавшие 30 лет. И здесь также невозможно не согласиться с Капустиным, настаивающим на необходимости новой «теории революции, адекватной современному неолиберальному обществу»[449]. Однако сформировать такую теорию мы можем только одновременно с новой политической практикой и на основе осмысления опыта, уже накопленного социалистическими движениями.

Именно тут мы сталкиваемся с главным вызовом, никак не связанным ни с переосмыслением моральных оснований социализма, ни с готовностью левых к социальному экспериментаторству, ни с тем, насколько верно те или иные мыслители оценивают автономию различных сфер общественной жизни. Вызов этот состоит в социальном содержании практической деятельности, не только отражающей именно объективные интересы и потребности (как отдельных социальных групп и общества в целом), но и способствующей их консолидации на основе борьбы за эти интересы.

Социализм возник как обобщение коллективной практики рабочего движения. С изменением социологии труда подвергается разложению и первоначальная общность пролетариата, действительно основанная на его роли в индустриальном производстве, но в то же время классовые противоречия капитализма не только никуда не исчезают, они в известной степени даже обостряются. Именно это предопределило как кризис позитивной программы социалистического движения, так и многочисленные и по большей части неудачные попытки переформулирования его социальной базы и стратегии (как, например, социологически беспомощную, но очень ярко изложенную концепцию «множеств» у Майкла Хардта и Тони Негри).

Разумеется, неудачи наших предшественников были вызваны не только их ошибками, недостатком радикализма или непоследовательностью, точно так же, как наши вероятные будущие успехи тоже неверно будет приписывать исключительно нашей решимости и нашим достоинствам. Объективное соотношение сил создает возможность победы, либо, наоборот, делает достижение желаемого маловероятным. И все же ни одна историческая возможность не реализуется сама по себе. А потому периоды отступлений и неудач тоже имеют свою ценность — как время накопления и осмысления опыта, который окажется незаменим в момент наступления. От того, насколько данный опыт критически усвоен, во многом зависит то, в какой мере будут использованы открывающиеся возможности.

Кризис капитализма порождает острую общественную потребность в новой гегемонии. И дело тут не только в состоянии культуры или даже политики, а в том, что дезорганизация и хаос, превращающиеся в постоянных спутников неолиберализма в период его затянувшегося упадка, не могут быть преодолены на какой-либо иной основе.

Чарльз Торп определяет гегемонию через связь власти с доминирующими общественным порядком (Hegemony is power as order)[450]. Иными словами, способность правящего класса или альтернативной ему силы упорядочить и организовать общество как раз и обеспечивает стабильность существующего строя или возможность создать на смену ему что-то новое. В данном случае, однако, речь идет уже не о смене одного порядка другим, а о преодолении хаоса, о сохранении и восстановлении основ организованного социального бытия как такового.

По мнению Торпа, буржуазная система в историческом смысле пережила сама себя и, утратив способность развиваться, сохранила способность к стабильному воспроизводству нестабильности. «Капитал более не способен организовать общество: хуже того, господствующий класс к этому уже и не стремится. Глобализация свела на нет потребность капитала в организации общества вокруг национального государства, а буржуазия неспособна организовать общество на более высоком уровне»[451]. Теоретический ответ на вопрос о разрешении подобного противоречия дан много лет назад классическим марксизмом, увидевшем в рабочем классе не просто могильщика буржуазии, но и силу, способную сконструировать новый общественный порядок, отталкиваясь от своих интересов. Понятно, что в начале XXI века и структура, и состав, и интересы понимаемого в широком смысле рабочего класса радикально изменились. Однако проблема не только в этом. Проблема в том, как конвертировать потенциальные возможности новой гегемонии в политический ответ на кризис, в практическое социальное действие. Отступления и капитуляции рабочих организаций в конце XX века были отнюдь не только результатом предательства вождей, сектантства радикальных левых, оппортунизма социал-демократических лидеров и беспринципности коммунистических партийных или профсоюзных аппаратчиков. Вернее, тот факт, что именно такие люди и политические тенденции доминировали на левой сцене, сам по себе является следствием более общего и более глубокого противоречия между глобальными возможностями и конкретными — здесь и сейчас — слабостями. «Латентная сила рабочего класса как глобального коллектива, — размышляет Торп, — растет в прямой пропорции с его не менее реальной беспомощностью и отчаянием, когда рабочие обнаруживают себя совершенно беззащитными, поскольку их прежние организации на национальном уровне фактически перешли на противоположную сторону и выполняют волю глобального капитала»[452].

Противоречие, отмеченное Торпом, особенно драматично именно потому, что, нравится нам это или нет, несмотря на глобализацию капитализма, политическая жизнь развивается в рамках обществ, отнюдь не ставших глобальными и сохраняющими в значительной мере свою национальную ограниченность, не говоря уже о соответствующих политических институтах. Удастся ли организовать общественные силы на глобальном уровне и мобилизовать накопленный потенциал преобразований? Это остается открытым вопросом, поскольку общество и политические процессы по-прежнему оформлены именно в рамках национального государства. И ни в каких других рамках их непосредственная мобилизация произойти не может.

Таким образом, глобальный кризис все равно развивается как сумма разворачивающихся параллельно и взаимозависимо, но все же локальных, национальных кризисов, а глобальная альтернатива может сложиться лишь как совокупный результат этих процессов и как кумулятивный эффект ряда побед, каждая из которых сама по себе является локальной и ограниченной. В этом смысле любое современное революционное действие является по определению недостаточным, но никаким иным быть оно не может.

По сути дела, реальность капиталистического кризиса 20-х годов XXI века возвращает нас к проблеме перманентной революции, к стратегическим вопросам, которые так и не смогли разрешить социалисты и коммунисты сто лет назад. Начинаясь в одной части планеты, процесс преобразований достигает завершенности или оформленности лишь тогда, когда революционная волна начинает охватывать другие страны мира. И революционная волна начала XX века в самом деле изменила мир, но произошло это все же не так, как ожидали революционеры. Ранние социалистические революции прошлого столетия в этом смысле обречены были на неудачу, так же как и первые европейские попытки утвердить принципы демократии и прав человека в обществе, еще только осваивавшем возможности буржуазной экономики. Смысл революций XX века состоял в том, чтобы поставить задачи, уже назревшие в плане исторической перспективы, но еще не разрешимые на уровне технологических и культурных возможностей. В первой половине XX века политическая зрелость рабочего класса в значительной мере опередила созревание производительных сил и коммуникативных возможностей, необходимых для социалистического преобразования. Сегодня ситуация, по сути дела, зеркальная. Главная беда на левом фланге — дефицит политики.

Эти вопросы, увы, не может разрешить никакая теоретическая книга, даже самая хорошая. Они стоят именно как практические, и задача мыслителей состоит в том, чтобы честно говорить о них, одновременно переключая внимание на новую конструктивную политическую практику, потребность в которой уже более или менее осознана. Насколько и как она будет удовлетворена, покажет будущее. Но пока мы лишь можем констатировать, что нарастающие масштабы кризиса, с которым сталкивается неолиберальная модель капитализма, являются основанием не только для многочисленных опасений, но и для надежды.

Наблюдая, как развитие капитализма закономерно создает условия и предпосылки для социалистического переворота, Маркс и Энгельс видели задачу теории в том, чтобы честно и непредвзято осмыслить не только эти предпосылки, но и то, что происходит в процессе общественных изменений с самими трудящимися массами: «Исследовать исторические условия, а вместе с тем и саму природу этого переворота и таким образом выяснить ныне угнетенному классу, призванному совершить этот подвиг, условия и природу его собственного дела — такова задача научного социализма, являющегося теоретическим выражением пролетарского движения»[453].

С тех пор два столетия классовой борьбы, реформ, революций, реставраций позволили не только накопить огромный исторический опыт, но и осознать собственные противоречия социалистического движения, противоречия, жертвами которых то и дело становились самые, на первый взгляд, успешные политические силы левого фланга.

Таким образом, самокритика левого движения становится важнейшей практической задачей для всех тех, кто серьезно относится к перспективе борьбы за общественные изменения, выводящие нас за рамки неолиберального капитализма, да и капитализма вообще. Научность социалистической теории, на которую Маркс возлагал столь большие надежды, определяется именно способностью самих социалистов честно и беспристрастно взглянуть на себя и на плоды своей деятельности, но не для того, чтобы опустить руки и каяться, а для того, чтобы, учитывая опыт прежних неудач, сформулировать радикальные ответы на текущие вопросы.

Преодоление кризиса, парализовавшего общественное развитие по итогам почти полувекового наступления неолиберализма, требует не только и не столько теоретических усилий по переформулированию этических и философских концепций, сколько практической и политической деятельности, направленной на новую консолидацию массы трудящихся в изменившихся социально-экономических и технологических условиях. Если эта консолидация состоится в реальности, а не на страницах книг, то и вопрос о расширении сфер социальной свободы будет решаться уже не теоретиками. Его будут решать сами люди — миллионы людей, участвующих в практическом преобразовании общества.

Технологическое и культурное развитие общества за два столетия истории индустриального капитализма сформировало острейшую потребность в новом социальном порядке, дающем простор для реализации потенциала свободы и творчества — для всех, а не только для избранных. «Можно сколько угодно преследовать книгочеев, запрещать науки, уничтожать искусства, — писали братья Стругацкие в романе „Трудно быть богом“, — но рано или поздно приходится спохватываться и со скрежетом зубовным, но открывать дорогу всему, что так ненавистно властолюбивым тупицам и невеждам. И как бы ни презирали знание эти серые люди, стоящие у власти, они ничего не могут сделать против исторической объективности, они могут только притормозить, но не остановить. Презирая и боясь знания, они все-таки неизбежно приходят к поощрению его для того, чтобы удержаться. Рано или поздно им приходится разрешать университеты, научные общества, создавать исследовательские центры, обсерватории, лаборатории, создавать кадры, людей мысли и знания, людей, им уже не подконтрольных, людей с совершенно иной психологией, с совершенно иными потребностями, а эти люди не могут существовать и тем более функционировать в прежней атмосфере низкого корыстолюбия, кухонных интересов, тупого самодовольства и сугубо плотских потребностей. Им нужна новая атмосфера — атмосфера всеобщего и всеобъемлющего познания, пронизанная творческим напряжением, им нужны писатели, художники, композиторы, и серые люди, стоящие у власти, вынуждены идти и на эту уступку. Тот, кто упрямится, будет сметен более хитрыми соперниками в борьбе за власть, но тот, кто делает эту уступку, неизбежно и парадоксально, против своей воли роет тем самым себе могилу. Ибо смертелен для невежественных эгоистов и фанатиков рост культуры народа во всем диапазоне — от естественнонаучных исследований до способности восхищаться большой музыкой… А затем приходит эпоха гигантских социальных потрясений, сопровождающихся невиданным ранее развитием науки и связанным с этим широчайшим процессом интеллектуализации общества, эпоха, когда серость дает последние бои, по жестокости возвращающие человечество к средневековью, в этих боях терпит поражение и уже в обществе, свободном от классового угнетения, исчезает как реальная сила навсегда»[454].

XXI век, который встречали, как и любую новую эпоху, с оптимизмом и энтузиазмом, принес нам именно такую битву, предсказанную писателями-фантастами. Эта битва идет сейчас. И все мы, независимо от своего желания или своих стремлений, оказываемся ее участниками.

Уклониться не получится.

Но можно с достоинством и уверенностью сыграть свою роль.