– Отлично выглядишь, – сказал папа, когда увидел меня на лестнице. Сегодня он работал из дома, а мама, впервые со дня моей аварии, ушла в офис. – И пахнет от тебя хорошо. Это мой одеколон, что ли?

«Вот чёрт. Если на расстоянии двух метров запах был таким сильным, значит, я точно перестарался».

Но что-то исправлять уже было слишком поздно: Матильда могла постучать в дверь в любой момент. Меня утешала лишь мысль о том, что на свежем воздухе этот аромат скоро выветрится.

– Кажется, она тебе и правда очень нравится. – Папа простодушно вздохнул.

Я кивнул ему в ответ.

«Он даже не представляет себе – насколько!»

– Вот только её родители не держат лавку с деликатесами, прости.

Папа улыбнулся:

– Да уж, бедная девочка. Нелегко ей приходится с такой семейкой фанатиков. Но родителей не выбирают. Главное, что она делает тебя счастливым.

Я не мог стереть с лица глупую улыбку. Пусть даже это смотрелось как-то по-детски и совсем не круто. Да, Матильда действительно делала меня счастливым, потому что она была невероятно, абсолютно, непостижимо, нереально… симпатичной. Всего несколько дней назад я сидел как бревно в своей комнате и беспомощно пялился из окна на кладбище. А тут в дверях вдруг появилась она – и всё, всё до последней мелочи вдруг изменилось. На этих выходных я часто заходил в ванную, чтобы понаблюдать за её домом (я так просил Гиацинта выдать мне секрет суперзрения, но, как и с остальными способностями, оказалось, что никакого секрета не существует, а всё дело в упорных тренировках), и даже стал включать заунывную поп-музыку. Такого со мной никогда раньше не случалось. Скорее наоборот. Я смутно помнил, как Лилли умоляла меня выбрать наконец песню, которая станет нашим символом. У каждой счастливой пары, мол, есть такая песня. А теперь и я превратился в безнадёжного романтика. Не хватало только, чтобы я сам написал песню и исполнил её Матильде. Аккомпанируя себе на укулеле.

«Куда она запропастилась? Почему так долго не приходит?»

Мне так хотелось обнять её, прямо сейчас. И поцеловать.

На секунду загорелся экран моего телефона. Пришёл ответ от Матильды. Я пробежал глазами строчки и вздрогнул. Что это за бред? Кажется, сообщение предназначалось вовсе не мне. В недоумении я вперился глазами в телефон, раз за разом перечитывая сообщение. Никакого моментального прозрения я не испытал, скорее, это было что-то вроде медленного проблеска реальности, который постепенно перерос в настоящее пламя. Оно жгло меня изнутри и причиняло такую боль, что мне пришлось крепко схватиться за костыли, чтобы не упасть. В тот же момент в дверь позвонили. Во мне ещё теплилась надежда, что всё это какая-то ошибка или игра моего подсознания. Но до смерти испуганное лицо Матильды не оставляло никаких сомнений – нет никакой ошибки. Передо мной стояла девочка, которую моя мама наняла специально для того, чтобы та обо мне заботилась. Одно надо признать – со своей работой она справилась блестяще.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

– Вот и ты, – сказал я, сам удивившись, насколько непринуждённо звучал мой голос. – Поехали, что ли?

В отличие от меня, Матильда не смогла произнести ни слова. Она лишь еле заметно кивнула, когда с ней поздоровался мой папа. Затем Матильда выкатила коляску из дома, а папа – ха-ха – пожелал нам отлично провести день. Она торопливо приладила подножку и беззвучно ждала, пока я усядусь. Я протянул ей костыли, как делал это всегда, и, осознав привычность этой процедуры, почувствовал себя ещё более несчастным. Обычно Матильда за секунду пристёгивала костыли к коляске, но сегодня она сама с трудом стояла на ногах, поэтому прошло несколько долгих минут, пока моя коляска сдвинулась с места.

Мы не могли сейчас смотреть друг другу в глаза, но моё застывшее выражение лица не менялось. Я боялся, что не смогу больше сдерживать свои чувства, если хоть на секунду сниму эту маску. Правда, я и сам до конца не понимал, что же я, собственно, чувствую. Я ощущал лишь невероятную боль.

«Ну почему она молчит?»

Несколько раз Матильда глубоко вздохнула, но так и не произнесла ни слова. Мы молча проехали мимо цветочной лавки, пересекли площадь и остановились на трамвайной остановке. Лишь здесь, в шуме приближающегося трамвая, она пробормотала:

– Мне очень жаль.

Даже не знаю почему, но её слова меня ужасно разозлили. При этом я был рад наконец-то почувствовать хоть что-то кроме боли.

«Значит, ей понадобилось целых пять долгих минут, чтобы произнести три несчастных слова?»

Я дождался, пока она завезла коляску в трамвай, пристегнула её и в изнеможении опустилась на сиденье рядом со мной.

– О чём именно ты жалеешь? – спросил я.

Мой голос даже отдалённо не передавал всю бурю чувств, которая царила сейчас в моей душе. Матильда прикусила нижнюю губу, будто обдумывая ответ.

– Что не рассказала тебе об этом, – наконец ответила она. Матильда говорила так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы разобрать её слова. Трамвай был почти пустым, никаких лишних свидетелей. – Но я не знала, как это сделать. И боялась, что ты неправильно всё поймёшь. Кроме того, я пообещала твоей маме ни о чём тебе не рассказывать. Ей было очень важно, чтобы ты верил, будто я по собственному желанию к тебе прихожу. А то, что я настырно предлагаю помощь и странно себя веду, – это часть моей работы.

– Понимаю, – сказал я. – И сколько же она заплатила, чтобы ты стала настырной и странной?

– Я же не… шестнадцать евро в час. – Матильда потупилась.

«Хорошо, что она опустила голову. Видеть эти виноватые глаза я просто не могу, они приводят меня в настоящую ярость. Как мне хочется схватить её за плечи и тряхануть. А ещё… поцеловать. О боже, как же мне хочется её поцеловать».

От этого желания я злился ещё сильнее.

– Я верну все деньги, – прошептала она, и я с трудом оторвал взгляд от её губ.

– Зачем же? – криво улыбнувшись, сказал я. – Ты их заработала тяжёлым трудом и отлично справилась со своей миссией. – Я с удовлетворением увидел, как она содрогнулась. – Я ведь действительно поверил, что ты посещаешь бедолагу-инвалида, как ты выразилась, по собственному желанию.

– Так оно и было. – Она с мольбой подняла на меня глаза. – Я ведь… Я и представить себе не могла, как будут развиваться события. А твоя мама очень волновалась, что ты закрылся от всего мира. Ей казалось, что, если я тебя немного развлеку, это поможет тебе не замкнуться в себе.

Я поднял бровь:

– Значит, вот как называется твоя должность? Развлекательница? – Я был вне себя от злости. («Не нужно мне рассказывать о том, что наделала моя мама и какие у неё были мотивы. С мамой я сам потом разберусь. А вот Матильда…») – И как же отреагировали твои родители на то, что ты работаешь развлекательницей? – спросил я.

– Я им… – Матильда запнулась. Почти беззвучно, одними губами, она прошептала: – Ты моя новая внешкольная нагрузка. Иначе они придумали бы мне другое задание, чтобы заполнить свободное время после уроков. Тогда мне пришлось бы помогать госпоже Харфнер во время детской службы.

«Ах, вот, значит, как обстоят дела. Внешкольное задание. Замечательно».

Трамвай остановился, и его заполнила шумная группа детишек с маленькими рюкзачками за спинами. Воспитательницы кричали, что каждый из них должен найти свою пару и крепко держать её за руку, но малыши уже разбежались по всему вагону. До самой нашей остановки воспитательницам так и не удалось их пересчитать, потому что шумные детсадовцы постоянно бегали и менялись парами. Воспитательницы по очереди выкрикивали имена. Вид у них был такой, будто они вот-вот потеряют сознание от ужаса или их вынесут из трамвая с сердечным приступом. Ещё совсем недавно в такой ситуации мы с Матильдой многозначительно переглянулись бы и улыбнулись друг другу. Но сейчас каждый из нас развернулся к своему окну. Мы даже не смотрели друг на друга.

Этот вынужденный перерыв ничего хорошего не принёс: на пути от остановки до клиники Северина я чувствовал себя таким же злым, как и прежде. А кроме того, обиженным, пристыженным, грустным, расстроенным, растерянным… Казалось, чем дальше, тем больше эмоций вплеталось в этот клубок. Я и сам не понимал, почему мне так плохо. Ведь я вёл себя так по-детски! И так некруто! Мне было себя бесконечно жаль, и от этого становилось ещё более противно. И тут же всплывали воспоминания из больницы, эти депрессивные настроения, которые смогли развеять только Майя и Северин. Больше всего на свете я боялся, что на всю жизнь останусь зависим от чьей-то помощи. Поэтому-то меня так разозлила бестактная психотётка и поэтому я не мог вынести взглядов Лассе. Тут мама была права. Хотя мы с ней тогда и понятия не имели, что у Лассе были совсем другие причины вести себя как раненый оленёнок. Моя защитная оболочка, которая начала расти вокруг меня за последние дни и постепенно вытесняла все эти страхи, оказалась слишком тонкой. Своим сообщением Матильда разбила её на мелкие осколки.

«“Твоя мама платит мне немалые деньги за то, что я о тебе забочусь, но, знаешь, я бы поцеловалась с тобой даже бесплатно”. Кому она собиралась это послать? Своей подружке Юли? И что они ещё обо мне говорят? Может, катаются по полу от хохота, когда меня обсуждают. Ужас, какое же я жалкое посмешище. Сначала вылил на себя папин одеколон, а потом ещё пятнадцать минут выбирал себе спортивные штаны».

На физиотерапии мне надо было непременно быть в спортивной форме, но при этом в такой, чтобы сидела на мне идеально. Теперь все эти сборы казались мне глупейшей затеей. Матильда продолжала молчать, и это лишь усиливало бурю моих эмоций. Она не пыталась со мной поговорить. Даже когда мы пересекли площадь и оказались возле того самого столба, у которого в прошлый раз встретили Жанну д'Арк. С другой стороны площади находились ворота медицинского университета и фонтан, который я расплескал, когда Ким от нас ускользнула. Сейчас мне казалось, что всё это произошло в какой-то другой жизни.

Несмотря на переполнявшие меня чувства, покалывания в кончиках пальцев я не испытывал – вот и хорошо, сегодня я бы точно не удержался и устроил настоящий ураган. Мы зашли в здание и остановились у лифта. Матильда по-прежнему молчала. Я схватился за колёса и развернул к ней коляску.

– Спасибо за интересную беседу, – едко сказал я. – Спасибо, что поведала мне о своих чувствах. Теперь я действительно лучше понимаю, почему ты это сделала.

Она поспешно вытерла рукавом щёку, которая была мокрой от слёз:

– Прости меня. Я просто не знаю, что сказать, – пробормотала она. – Кроме того, что мне очень жаль.

Но мне этого было недостаточно.

«Пусть крокодильи слёзы она оставит при себе».

Я вдруг совершенно успокоился:

– Давай-ка подытожим. Хочу быть уверен, что я всё правильно понял. Возить в коляске мальчика с черепно-мозговой травмой – это такое внешкольное задание, которое спасло тебя от детской церковной службы, и к тому же за него неплохо заплатили. Сплошная выгода!

– Я… мне это… нравилось, – пробормотала она.

«Ах, вот как, нравилось!»

– Вот и замечательно, ещё больше выгоды. Ведь это так чудесно, когда находишь работу, которая тебе по душе. Значит, ты катала в коляске несчастного инвалида, жалкого соседского мальчишку, который тебе когда-то нравился. Твои родители думали, что ты делаешь это из любви к ближнему, а тут ещё наклюнулись всякие приключения, прямо как в фантастических романах, которые ты любишь: феи, порталы, говорящие статуи… – Я посмотрел ей прямо в глаза. – И всё это за шестнадцать евро в час. Это окончательная ставка или тебе обещали доплату за особые достижения?

Серые глаза Матильды снова наполнились слезами:

– Прошу тебя, прекрати.

Но прекратить я уже не мог:

– Если всё действительно так, почему же ты ни о чём мне не рассказала хотя бы после нашего поцелуя на кладбище? Может, тебе казалось, что это тоже входит в твои служебные обязанности? Или хотела посмотреть, как будут развиваться события?

– Не будь таким жестоким, – прошептала она.

Я пожал плечами:

– Почему бы и нет? Так уж повелось. Я выдумывал тебе гнусные клички, сажал тебя в мусорный бак, потому что не мог отличить от твоих дурацких сестриц. Моя мама права – наверное, я действительно чувствовал себя очень одиноким, если завязал отношения с Мартинской дочкой. Понятия не имею, как такое могло случиться.

Матильда больше не в состоянии была сдерживать слёзы, они покатились по её щекам. Я ждал, когда же она скажет хоть что-то. Слова, которые смогут прогнать это ужасное чувство, которое сдавливало мне грудь. Но Матильда лишь продолжала беззвучно плакать.

– М-да. – Я нажал на кнопку лифта. – Рад, что мы всё выяснили. Мне очень жаль, но на этом твоя профессиональная карьера развлекательницы официально закончена. Домой я вернусь один.

Лифт открылся, я направил кресло-коляску в кабину и нажал на восьмой этаж. Пока двери не сомкнулись, у меня была ещё уйма времени, чтобы развернуться и напоследок сказать ещё что-нибудь веское. Но ничего подходящего я так и не придумал.