— Оставьте меня, — отстранилась от него Ева. — Оставьте меня в покое.

Она откинулась на спинку стула.

— Я вас уверяю, она ничего не знала, — сказал доктор Макклур инспектору Квину. — Поверьте мне, я скрывал от нее…

Но по лицу инспектора было видно, что он ему не верит, и доктор в отчаянии махнул рукой.

— Ева, Ева, милая.

— Вы сказали, моя мать? — спросила Ева, с недоверием глядя на инспектора. Она казалась вполне спокойной.

Но доктор Макклур видел ее глаза. Он оттолкнул доктора Скотта, который беспомощно стоял возле Евы, взял ее за локоть и подсел к кожаной кушетке, стоявшей в углу кабинета.

— Принесите воды.

Терри моментально сбегал куда-то и принес бумажный стаканчик с холодной водой. Доктор стал растирать руки и ноги Евы и смочил водой ее губы. Она посмотрела на него с болью в глазах.

— Извините, — прошептала она, пряча лицо на груди доктора.

— Успокойся, милая, все в порядке. Это я виноват, что не рассказал тебе. Поплачь, милая…

— Он сказал… Тогда, значит, Карен моя тетка. А ты мой дядя. А она… она моя мать.

— Не думал я, что тебе когда-нибудь придется все это пережить. А когда я узнал о смерти Эстер, мог ли я подозревать, что тогда она не умерла? Я считал, что тебе вообще ничего не стоит рассказывать.

— О, папа. Моя родная мать?

«Доктор Макклур стал гораздо спокойнее, — подумал Эллери, — чем в тот понедельник на борту «Пантии». Его плечи выпрямились, будто на них лежит уже гораздо меньший груз».

— Выпей воды, дорогая.

— Все это очень мило, — сказал инспектор, — но боюсь, что мне придется попросить…

Доктор взглянул на него, и тот прикусил кончик своих седых усов.

— Вероятно, ты хочешь узнать все подробнее, Ева, — говорил доктор, гладя ее по голове. — Да, она действительно твоя родная мать, и это самая красивая и чудесная женщина, какую я когда-либо встречал.

— Я хочу к ней. Я хочу ее видеть, — всхлипывала Ева.

— Мы непременно найдем ее, Ева. А пока полежи.

Он положил ее на кушетку и широким шагом стал расхаживать по комнате.

— Я никогда не забуду телеграмму, в которой мне сообщали о твоем рождении. Телеграмма была от Флойда. Он был безумно счастлив и горд. Это было в 1916 году, в год смерти твоего деда, Хью Лейта. Через два года произошло несчастье с Флойдом, и твою мать сразила душевная болезнь. Карен, — при этом имени его лицо потемнело, — написала мне. Я все бросил и немедленно поехал в Японию. Было это в конце 1918 года, вскоре после заключения перемирия.

Ева лежала на кушетке и видела на потолке образ своей матери. Странно, как это получается, когда перед твоим взором вдруг отчетливо вырисовывается образ человека, которого ты никогда не видела… Высокая и стройная, с великолепными белокурыми волосами, конечно, красивая, со слегка волочащейся ногой. Она так ясно ее видела…

— Эстер была в больнице. После смерти Флойда при столь трагических обстоятельствах нервы ее окончательно сдали. На некоторое время она вообще как бы лишилась рассудка. Но потом снова стала вполне нормальным человеком. И все же в ней произошла какая-то перемена. Она потеряла… жизненный интерес, что ли, или вкус к жизни… я не знаю, как лучше охарактеризовать это состояние.

— А она помнила, что произошло? — спросил Эллери.

— Собственно, она больше ни о чем и не думала. Я понял, что ужас перед тем, что она убила Флойда, будет преследовать ее до конца жизни. Это была очень тонкая натура, необычайно чувствительная, клубок нервов, и уже в те дни — многообещающая поэтесса.

— Но почему она так настойчиво терзала себя подобными мыслями, доктор? Она воображала себя виновной или была виновна на самом деле?

— Я все тщательно выяснил. Это действительно был несчастный случай. Но во всей этой истории было что-то совершенно для меня непонятное. Не знаю, что именно. Но что-то мешало ее окончательному выздоровлению. И я ничего не мог сделать. Казалось, на Эстер постоянно воздействовала какая-то враждебная сила, растравляющая ее рану, препятствующая выздоровлению и навеки лишающая ее покоя.

«Бедняжка, — думала Ева, — бедняжка». Она всегда втайне завидовала подругам, имеющим матерей, даже если эти матери — нерадивые, тщеславные и пустые. Ведь несмотря на все их недостатки, дочери имели самое дорогое на свете: материнскую ласку. Глаза Евы снова наполнились слезами. И теперь, когда мать к ней почти вернулась… Что теперь будет? Скандал. Арест. И может быть…

— В Японии я оставался до тех пор, пока мне позволяли дела. Карен… Карен была очень мила. Она заверила меня, что теперь, когда умер отец, она будет работать и позаботится об Эстер. Эстер требовала постоянного Внимания к себе. Жизнь для нее потеряла смысл. Вряд ли в таком состоянии ей можно было доверить воспитание ребенка. Теперь я понимаю, что уже тогда, — воскликнул доктор, сжимая кулаки, — в голове Карен зародился этот дьявольский замысел. Но откуда я мог знать? — добавил он упавшим голосом.

Инспектор неловко заерзал на кресле. Он заметил, что Морель воспользовался замешательством и удрал, Все шло не так, как следовало. Он сердито закусил губы.

Доктор Макклур наклонился к Еве.

— И тогда именно Карен предложила мне взять тебя с собой, милая, удочерить тебя. Тебе тогда было меньше трех лет — маленькое худенькое созданьице с длинными локонами. Я знал, что ты очень мала и все позабудешь. И я взял тебя. Надо было оформить все законным порядком. К моему величайшему удивлению, Эстер дала свое согласие. Она даже настаивала на лишении ее материнских прав и хотела, чтобы я забрал тебя с собой.

После небольшой паузы он добавил:

— Да, вот, пожалуй, и все.

Ева продолжала смотреть в потолок. И впервые все ее существо пронзило чувство стыда. Ева Макклур — убийца. Ее мать тоже… Скажут, что это у нее наследственное, что убийство было в ее крови, в крови Эстер и в крови ее дочери. Как теперь глядеть людям в глаза? Как взглянуть в глаза Дику?

Она медленно повернула голову. Дик стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу. У него был такой вид, будто он проглотил что-то очень мерзкое. Ева подумала, что ее жених никак не проявил своего отношения к ней, он ничего не сделал. Даже не пытался ее успокоить. Был нем как рыба. Он целиком погрузился в мысли о своей судьбе, о том, как ему лучше выпутаться из этого положения.

— Дик, почему ты не уходишь? У тебя работа… госпиталь…

Она наблюдала за ним. Точно так же доктор Макклур когда-то наблюдал за поведением морской свинки, которой сделали инъекцию. Ева присутствовала при этом опыте.

Доктор Скотт неловко пробормотал:

— О чем ты говоришь, Ева. Ведь над тобой нависло это совершенно сумасшедшее обвинение…

Он подошел к ней и нагнулся, чтобы поцеловать. Ева ощутила на щеке холод его губ.

«Вот и все, — думала Ева. — Я, как подопытное животное, распластана на столе на глазах у этих мужчин…» Вдруг она села, с шумом опустив ноги на пол.

— Вам не удастся запугать меня, — зло крикнула она инспектору. — Я все время действовала, как испуганный ребенок. Но больше вы меня не запугаете. Я не убивала Карен Лейт. Я не знала, что моя мать жива. Я даже не знала, кто моя мать. Я дала вам правдивые и совершенно разумные объяснения относительно отпечатков пальцев и носового платка. Почему вы так несправедливы ко мне?

— Вот это я понимаю, беби! — улыбнулся Терри Ринг. — Ну-ка, укажите этому старому бабуину его место!

— А что касается вас, — гневно продолжала Ева, — то если вы знаете, где моя мать, почему вы не скажете нам об этом? Отведите меня к ней немедленно!

Терри виновато моргнул.

— Слушайте, детка, успокойтесь. Я ведь не говорил определенно, что знаю, я только сказал…

— Почему вы не заставите его говорить? — кричала Ева, обращаясь к инспектору. — Вы были сильны, когда речь шла о том, чтобы запугать женщину. Но когда вам приходится иметь дело с мужчиной…

Терри взял ее за руку.

— Послушайте, детка…

Она оттолкнула его руку и не спускала глаз с инспектора.

— Лучше займитесь тем, чтобы найти мою мать. Бог знает, что с ней может случиться. Одна в Нью-Йорке впервые в жизни после девяти долгих лет заточения на чердаке!

Инспектор кивнул стенографу.

— Все записал, Муши? Пришли сюда Томаса Вели. Надо ее забрать.

Возбуждение Евы постепенно утихало. Медленно оглядела она всех присутствующих. Доктор Макклур продолжал ходить по комнате. Доктор Скотт — между прочим, кто он такой? Еве почему-то показалось, что она раньше никогда его не видела. Он покусывал ногти и через окно внимательно разглядывал небо. Терри Ринг был серьезен, печален и прикуривал новую сигарету от своего еще не потухшего окурка. Эллери Квин стоял безучастно и неподвижно, как ониксовая статуэтка на столе инспектора.

Полицейский стенограф встал и ответил:

— Хорошо, сэр.

Но не успел он подойти к двери, как она широко распахнулась и на пороге появился высокий, худощавый, небритый мужчина в традиционном котелке, дымящий огромной черной сигарой.

— О, да здесь целая компания, — сердито нахмурился доктор Самуэль Праути, ассистент медицинского эксперта Нью-Йоркского округа.

— Хелло, Квин! А, доктор Макклур! Искренние сожаления по поводу всего… Слушай, Кью, у меня есть для тебя плохие новости.

— Плохие новости? — удивился инспектор.

— Ты знаешь, эта половинка ножниц, ну, та самая, которая у тебя в столе…

— Ну, ну?

— Так вот. Карен Лейт убита не этой половинкой.

Наступившее молчание нарушил насмешливый голос Терри Ринга:

— Ну, что вы на это скажете, почтеннейший инспектор?

— Надеюсь, ты не разыгрываешь старика, Сэм? — попытался улыбнуться инспектор.

— Смею тебя уверить, это правда, — ответил Праути. — Слушай, мне обязательно нужно через двадцать минут вернуться в морг, поэтому болтать некогда. Но все же, полагаю, что, получив данные вскрытия, произведенного во вторник, ты вправе требовать от меня объяснения.

Терри Ринг подошел к доктору Праути и пожал ему руку. Потом взял Еву под руку и подвел к кушетке.

— Садитесь, детка. В этом спектакле вы будете зрителем.

Крайне смущенная, Ева насторожилась. О чем идет речь? Половинка ножниц… отпечатки пальцев…

— Это моя вина, — сказал Праути. — Я был занят и поручил вскрытие… ну, неважно кому. Это совсем неопытный молодой человек. Но я ведь не ожидал никаких сюрпризов в этом деле, думал, так, обычная процедура. Никаких сомнений по поводу оружия не было.

Эллери стремительно подбежал к Праути и схватил за лацканы пиджака.

— Праути, да говорите же вы толком, или я вас задушу! Но если не этими ножницами, то чем же тогда была убита Карен Лейт?

— Дорогой Эллери… если вы дадите мне возможность…

Эллери стукнул кулаком по письменному столу отца.

— Только не говорите мне, что рана ножницами была сделана после уже нанесенной раны с целью скрыть ее.

Основательно нуждающаяся в бритье черная челюсть Праути отвисла в полнейшем изумлении.

— Боже, — возбужденно продолжал Эллери. — Я никак не мог себе представить… Праути, и вы можете это доказать? Вы уже определили яд?

— Яд?! — проговорил совершенно озадаченный доктор Праути.

— Ну да. Только вчера эта мысль пришла мне в голову. Я обдумывал это необычное дело. Мои мысли обратились к Кинумэ, — в полной экзальтации продолжал Эллери. — И я вспомнил слова Карен Лейт на майском приеме у нее в саду о том, что японка родом с островов Лу-Чу. Я заглянул в «Британскую энциклопедию» и нашел — между прочим, совершенно случайно, — что многие животные этих островов, особенно в местечке Амами Ошима, погибают от укусов ядовитых змей, называемых «хабу».

— Ха… что? — Недоумению Праути не было предела.

— Тримересурус. Надеюсь, я правильно запомнил название. На хвосте никаких колец, гладкая голова, длина от полутора до двух метров. Укус этого чудовища вызывает мгновенную смерть. — Эллери наконец перевел дыхание.

— Праути, под ножевой раной были следы ядовитых зубов?

Праути спокойно вынул изо рта сигару.

— Что с ним случилось, Кью? Он что, рехнулся?

Улыбка исчезла с лица Эллери.

— Вы хотите сказать, что не было укуса змеи?

— Абсолютно никакого.

— Я думал… — неуверенно начал Эллери.

— Откуда ты взял эту чепуху о том, что вторая рана маскировала какую-то первую рану?

— Но когда я спрашивал вас…

Праути махнул на него рукой.

— Слушай, Кью, позвони сначала в психиатрическую лечебницу, пусть заберут твоего сына, и покажи мне ту половинку ножниц.

Инспектор достал из ящика сверток с половинкой ножниц. Праути внимательно рассмотрел ее.

— Гм. Значит, я прав.

Он бросил на стол половинку ножниц и достал из кармана маленькую коробочку. В коробочке был кусочек ваты, а на ней, сверкая, как бриллиант, лежал маленький кусочек стали треугольной формы.

— Лично извлек из горла сегодня днем. Мой ассистент во вторник не заметил его.

Он передал коробочку инспектору, и все обступили его.

— Кончик острия ножниц, — медленно проговорил старик. — Сломался от удара. А кончик этой половинки, — он взглянул на стол, где она лежала, — цел, не сломан.

— Точно такой же кончик, как и этот. Верно ведь? — проговорил Терри Ринг.

— Что ты думаешь, Эл?

— Какие здесь могут быть сомнения? Этот кусочек — кончик недостающей половинки ножниц.

— Значит, ты прав, Сэм, — мрачно произнес старик. — Значит, Карен Лейт была убита не этой половинкой ножниц.

— О’кей, детка! — воскликнул Терри, подбегая к Еве. — Значит, сегодня будете спать в собственной кроватке.

— Вторую половинку нашли? — спросил Праути, направляясь к двери.

— Нет.

— Ладно. Ну, не очень уж ругайте меня.

Праути почесал небритую щеку.

— Гм, доктор Макклур. Мне не хотелось бы оставлять у вас впечатление, что подобные ошибки — обычное явление для нашего учреждения. Молодежь. Как говорится, молодо-зелено. Вы понимаете?..

Доктор Макклур махнул рукой.

— Между прочим, — спросил Эллери, — что вы еще обнаружили, Праути?

— О, ничего особенного. Коронарный тромбоз. Вы знали об этом, доктор? Кажется, вы были ее врачом?

— Подозревал, — пробормотал доктор.

— Коронарный тромбоз? — повторил Эллери. — Я думал, что это заболевание — удел одних мужчин.

— Чаще встречается у мужчин, — пояснил Праути, — но среди жертв этой болезни немало и женщин. У Карен Лейт был довольно запущенный тромбоз, вот почему она так быстро умерла.

— Быстро? Она мучилась по крайней мере пятнадцать минут.

— Обычно при ранениях горла живут по нескольку часов. Истекают кровью, а это продолжается долго.

— Что еще?

— Ничего интересного. Анемия, вялость кишечника. Вот, пожалуй, и все. После своего помощника я самым тщательным образом все осмотрел. Ну, мне пора идти. До свидания, доктор.

Праути ушел.

— Я никогда не говорил Карен о тромбозе, — вздохнул доктор Макклур. — Это только встревожило бы ее, а болезнь была в слабой форме. При ее образе жизни — никаких волнений, никакого напряжения, окруженная заботами — она могла бы прожить много лет.

— Она показалась мне тогда ипохондриком.

— Идеальный пациент. Никогда не обращалась к другому врачу, — сказал доктор. — Точно следовала моим предписаниям до мелочей. Вероятно, считала, что ей есть для чего жить. — В его словах звучала горечь.

— Мечтала о «современном браке», отдельной квартире. Интересно, каким образом собиралась она сохранить свой обман с Эстер?

— Современный брак. Отдельные квартиры, отдельные карьеры, хотела оставить свою фамилию и т. д. Я тогда расценивал это как каприз, а теперь вижу, почему она этого хотела. Это дало бы ей возможность продолжить обман.

Вдруг доктор взорвался.

— Черт возьми, до какой степени женщина может одурачить мужчину!

«Или мужчина женщину», — подумала Ева и спокойно сказала:

— Я думаю, Дик, тебе пора идти. Сегодня мне больше не угрожает никакая опасность, ведь так, инспектор?

Инспектор взял ордер на арест и разорвал его пополам.

— Извините, пожалуйста, — сказал он, но в его словах звучала скорее злость, чем раскаяние.

— Тогда я, пожалуй… — с трудом проговорил доктор Скотт, — я, пожалуй, пойду, Ева… Я позвоню тебе вечером.

— Хорошо, — согласилась Ева и, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, отвернулась. Он выпрямился, глуповато улыбнулся и вышел, не сказав больше ни слова.

— Вы все тоже можете идти, — сказал инспектор. — Или нет, подождите минутку. Мисс Макклур, вы случайно не видели в понедельник вторую половинку ножниц?

— Нет, инспектор.

Ева едва слышала его слова. Перстень с двухкратным бриллиантом жег безымянный палец ее левой руки.

— А вы, мистер Ринг?

— Я тоже Не видел.

— Случайно не было ли ее в одном из твоих карманов в понедельник, когда я отпустил тебя? — сердито спросил инспектор. — Это мне урок, никогда…

Он так и не закончил фразу.

— Пошли, Ева, — с улыбкой произнес Терри, взяв ее под руку. — Чего доброго, если мы быстренько не уберемся, этот старый полосатик предъявит вам обвинение в том, что вы содрали с него шкуру.