В Старом Земском приказе, расположенном у Воскресенских ворот Китай-города, мало что изменилось с той поры, как отец Феона, казалось, навсегда покидал его стены. Удивительным было то, что минувшее время проявило изрядную терпимость к ветхому зданию, более полувека не знавшему ремонтов и серьезных перестроек. В результате такого небрежения краска с его стен облупилась, кирпич кое-где осыпался, но в целом добротное здание выглядело вполне неплохо для своих лет. С чувством легкой грусти от нахлынувших воспоминаний миновал монах просторные сени и вступил в светлую горницу приказных палат, по давно устоявшемуся обычаю служившую рабочим местом судей, их товарищей и дьяков Старого Земского двора. Устои эти и сейчас никто менять не собирался.

Недавно назначенный на должность Главного судьи стольник Степан Матвеевич Проестев встретил монаха, сидя за большим дубовым столом, покрытым зеленым сукном с чернильными пятнами, которые застенчиво прикрывал деревянный короб настольного письменного прибора. Феоне показалось, что он узнал свой стол и залитое чернилами сукно, и даже короб на столе. Впрочем, выяснять, так ли это, не было желания. Настоящий интерес вызывал у монаха новый хозяин Земского двора, о котором в силу обстоятельств он был наслышан, но с которым до сих пор встречаться не доводилось.

На первый взгляд было Проестеву немногим за тридцать лет. Невысокий, жилистый, с тяжелыми мужицкими руками и крепко посаженной на плечи «лошадиной» головой, которая при первой встрече вызывала у собеседника оторопь и тревогу, часто перераставшие в беспорядочное смятение при более тесном общении с ним. Даже ближние дьяки и подьячие шептались между собой, что родители, видимо, мастерили их начальника из одного дубового полена. По общему мнению, Проестев не умел улыбаться или, во всяком случае, никогда не позволял себе этого при посторонних. Был он невероятно подозрителен и всегда недоволен окружающими. Вся жизнь царедворца была посвящена только одному – служению Государю. Кажется, иной корысти у судьи просто не существовало.

Степанов рассказывал Феоне о своем новом начальнике, пока кони, запряженные в заморский «каптан с оглоблями», неспешно везли их в Земский приказ. Теперь же отец Феона смог убедиться в справедливости слов приказного дьяка. Встретил Проестев монаха весьма сухо и настороженно. Смерив посетителя ледяным взглядом черных, никогда не моргающих глаз, он жестом пригласил его сесть на лавку подле себя.

– Отче… или лучше с вичем? Как желаешь?

– Все равно, – в голосе Феоны звучало безразличие.

Проестев холодно кивнул головой.

– Значит, Григорий Федорович.

Заносчивый и ревнивый к чужой славе сановник сразу решил показать небольшую нужду в общении и даже сделал вид, что не очень осведомлен о том, кто перед ним находится.

– Мне тебя начальник Разбойного приказа боярин Шереметьев насоветовал. Сказывал, пособить в одном деле можешь?

Хладнокровный и, как правило, безразличный к чужой спеси, Феона на этот раз решил не спускать молодому чиновнику его вызывающего высокомерия.

– Вот как? – прервал он начальника Земского приказа. – А где сам Федор Иванович? В Москве ли?

Проестев болезненно поморщился, досадуя на то, что собеседник дерзнул перебить его, но, поразмыслив, хмуро ответил:

– Нет его в Москве. Поехал в Торжок со шведами против ляхов договариваться.

Феона усмехнулся, без страха глядя в глаза грозному судье.

– Ты, Степан Матвеевич, не серчай. Я ведь чернец, от мирских дел далек. Думаю, для государевых нужд тебе повесомей меня советник потребен? Какой прок с бедного инока? Пойду я, коли так!

Проестев даже крякнул с досады, разом перестав держать себя высокомерно.

– Брось сиротой казанской прикидываться, Григорий Федорович. В державе нашей нет человека более тебя сведущего в делах сыска и дознания. О том все знают!

– Так уж и все?

– Все! Потому и позвал тебя.

– Ладно, коли так! Говори, судья, какое тайное дело у тебя ко мне?

Проестев словно ждал этих слов. Поднявшись с кресла, он пальцем поманил за собой инока и спустился с ним и сопровождавшим их Степановым по узкой каменной лестнице в одну из множества мрачных камор подклета Земского приказа. В маленьком помещении не было ничего, кроме колченогой лавки и грубо сколоченного из березовых досок стола, на козлах около которого стояло два больших сундука со сбитыми замками да полдюжины небольших ларцов и скрыней на самом столе.

– Это что? – спросил Феона, с любопытством осматривая комнату.

Вместо ответа Проестев запалил от горящей свечи пару масляных ламп, закрепленных в стене, и, откинув крышку одного из ларцов, с отстраненным видом покопался в бумагах, лежащих внутри.

– Третьего дня скончался думный дьяк, Петр Алексеевич Третьяков. Знал его?

– Ну как знал? – скривился Феона. – Виделись раньше. Что с ним? Болел?

– Да нет, здоров был. В один день собрался! С утра в Ближней думе околачивался, потом в Посольском приказе посланников голландских принимал, а после обеда лег почивать и уже не проснулся!

– Полагаешь, помог кто?

Проестев равнодушно пожал плечами:

– Кто знает? Смерть в глаза не смотрит, а за спиной стоит: отвернешься от недруга – и вот она!

– Убедительно! – улыбнулся отец Феона. – Тело где?

– Тело?

Проестев изумленно посмотрел на монаха.

– В земле, где еще? Мы что, нехристи? Не пошлый мужик прижмурился. Тут думный дьяк ноги задрал! К тому же не было у него примет опоения зельем. Проверили. Не затем тебя звал!

Проестев вывалил содержимое одного из ларцов прямо на стол. Россыпь писем, меморий[52] и грамоток горкой легла перед отцом Феоной. Он взял одно, развернул и посмотрел на свет.

– Тайнопись?

– Как видишь! Степанов при дознании в тайнике под половицей сыскал. Чутье у него на это, что ли?

Феона с удивлением посмотрел на начальника Земского приказа.

– Ты вроде недоволен, Степан Матвеевич?

– Пустое! – отмахнулся тот. – Ты не принимай беспокойство за досаду. Знаешь ведь, людям такого чина, как Третьяков, тайнопись государевым указом запрещена была. На тебя одна надежда, Григорий Федорович; говорят, что в этом деле лучше тебя никого нет!

Отец Феона невольно улыбнулся лестным словам чиновника, больше не пытавшегося изображать из себя перед монахом важного барина.

– А твои, что же, не смогли?

– Коли смогли, я бы тебя не звал! – скривился Проестев. – Мы всех людишек Посольского приказа с пристрастием допросили. Никто не знает шифра Большого Страуса!

– Кого?

– Это прозвище такое у Третьякова было. Говорят, сам себе придумал!

– Занятно! Ну давай посмотрим, что это за страусовая тарабарщина?

Феона, подобрав полы монашеской однорядки, уселся на лавку и стал разбирать бумаги, внимательно изучая и раскладывая их по разным сторонам стола. В результате получилось две большие стопки, одну из которых он разбил еще на три более мелких. Закончив с раскладкой, он молча откинулся на лавке, прижавшись спиной к холодной стене подклета, и сильно задумался.

– Ну что? – не выдержал Проестев.

– Это анбур, – вымолвил монах, не отрывая отрешенного взгляда от лежащих перед ним писем.

– Что?

– Пермское письмо. Его лет двести пятьдесят назад святой Стефан Пермский создал для зырян, но дело как-то сразу не пошло, и азбуку почти забыли. Зато в моей молодости, еще при государе Иване Васильевиче, стефановским письмом часто пользовались московские писцы и приказные подьячие – буквы они писали пермские, а слова русские. Все просто.

– Ну вот же! – оживился за спиной Проестева приунывший от томительного ожидания Степанов. – Я говорил, что Григорию Федоровичу эта загадка на один зубок! Раз, и нету!

Феона строго посмотрел на торжествующего дьяка.

– Погоди, Ванька, раньше времени мне акафисты читать.

Он указал на разложенные на столе стопки писем.

– Здесь две разные литореи, писанные тремя людьми. Непросто все.

Проестев напряженно вглядывался в лицо монаха.

– Разобраться сможешь?

– Попробую.

Феона осмотрелся и невозмутимо добавил:

– Света бы сюда побольше!

– Это можно. Иван Данилович, огня!

Пока Степанов носился по крутой лестнице вверх и вниз, исполняя поручение начальства, Феона задумался о том, что ему было известно о новопреставленном думном дьяке? Оказалось, совсем немного. До восшествия на трон нынешнего государя отец Феона даже не знал о существовании такого человека. Петр Алексеевич Третьяков представлялся ему самым обычным представителем крапивного семени мелких чиновников, совершившим головокружительное продвижение по службе благодаря заурядному предательству.

Изменив законно избранному царю Василию и отъехав в стан Тушинского вора, он без лишних проволочек из «старого» приказного подьячего был пожалован самозванцем чином думного дьяка и возглавил Поместный приказ, имевший особо важное значение в условиях бушующей в стране гражданской войны. Какими причинами был обусловлен стремительный взлет еще достаточно молодого, тридцатилетнего московского дворянина без больших денег, связей и опыта государственных дел, оставалось только гадать. Но самым удивительным было то, что Третьяков, являясь, по сути, самым запятнанным среди всех думных дьяков, умудрился не только сохранить, но и упрочить свое положение при новой династии, став главой Посольского приказа. Это при том, что бывший тушинец, предавший хозяина, исхитрился дважды присягнуть польскому королевичу Владиславу и так же дважды ему изменить.

Около пяти лет назад, будучи главным судьей Приказа Большого прихода, отец Феона часто встречал при дворе этого грузного пучеглазого человека с большим телом и маленькой головой, на самом деле напоминающего редкую заморскую птицу, но до общения между ними дело так никогда и не дошло. Феона знал, что Третьяков открыто покровительствовал английской «Московской компании» ровно так же, как деятельно препятствовал торговле в России их основных конкурентов из голландских объединенных провинций. Понятно, что делал он это отнюдь не бескорыстно; впрочем, при дворе этим вряд ли кого можно было удивить. Ему также приходилось слышать от доверенных людей прямые обвинения думного дьяка в тайных контактах со шведами и срыве мирных переговоров с Польшей. Но все это осталось на уровне слухов и последствий не имело.

Попытка наскоком решить задачу простым прочтением пермских букв русским языком сразу потерпела неудачу. Феоне показалось, что он ухватил за хвост нечто важное в этой головоломке, но решение все время ускользало от него. Степанов принес четыре ослопные свечи и расставил их по краям стола.

– Ваня, – спросил у него Феона, – скажи, какими языками владел покойник?

От неожиданности Степанов едва не выронил свечу из рук.

– Не знаю, Григорий Федорович.

– Как начальник Посольского приказа, он, наверное, должен был знать иностранные языки?

– Наверно, должен… но мне об этом ничего не известно, – виновато промямлил Степанов.

Феона вопросительно посмотрел на Проестева, но тот в ответ только отрицательно покачал головой.

– Вспомнил! – радостно завопил Степанов, стукнув себя кулаком по лбу. – У нас в холодной сидит дьяк Посольского приказа Савва Романчуков. Он наверняка что-то знает. Позвать?

– Тащи сюда! – хором распорядились отец Феона с Проестевым, после чего с удивлением посмотрели друг на друга.

Многоопытный посольский дьяк был угрюм и мрачен, поскольку превыше всего ценил свое незапятнанное доброе имя и совершенно не понимал, за что вдруг оказался в застенке Земского приказа. Услышав вопрос Феоны, он скривил рот в подобии ухмылки и ворчливо проронил:

– Языками Петр Алексеевич точно владел, а какими, сказать не могу. Мы не были с ним близки. Скорее уж наоборот. Третьяков вообще мало кому доверял. Знаю только, что во времена царя Бориса состоял он секретарем при посольстве Афанасия Ивановича Власьева в Дании. А еще как-то слышал я от Варвары, жены Петра Алексеевича, что в юности с тремя другими недорослями послан был царем Федором Иоанновичем в Гейдельбергский университет. Значит, по всем правилам учил он там и древнееврейский, и древнегреческий, и латынь…

– Вот оно! Молодец, Савва Юрьевич! – воскликнул Феона, с размаху хлопнув ладонью по плечу дьяка. – Латынь! Конечно же, латынь!

– Понимаешь, Степан Матвеевич? – повернулся он к удивленному Проестеву. – Письма написаны на латыни. Одна беда. В языке этом я мало сведущ, а нам нужен искусник, который его по-настоящему знает!

– Ну, я знаю, – поглаживая отбитое плечо, заявил Романчуков, с неожиданно проснувшимся интересом разглядывая дознавателя. – А чего надо-то?

Монах улыбнулся и выразительно посмотрел на Проестева. Тот на мгновение задумался и кивком головы дал свое молчаливое согласие. Работа началась сразу, без долгих раскачиваний и объяснений. Савва Юрьевич оказался человеком сметливым и весьма просвещенным, однако и с его деятельным участием расшифровка оказалась делом далеко не простым. Прочтение одной только стефановской тайнописи затянулось далеко за полночь. Как и ожидал отец Феона, все письма оказались тайной перепиской думного дьяка с Московской торговой компанией. Много лет один из главных чиновников страны являлся лазутчиком и соглядатаем чужой державы, за мзду малую сдавая доверенные ему государственные тайны и потаенные замыслы. Преимущественно это касалось будущего английской торговли в России и непримиримой борьбы с противниками из Голландии. Но интересы коварных англичан, как выяснилось из переписки, были куда шире и опасней, чем это представлялось исходя из убежденности царского правительства, что Англия являлась единственным верным союзником России в Европе.

Одно из последних писем, написанных Третьякову, особенно заинтересовало отца Феону. Неведомый корреспондент сообщал думному дьяку буквально следующее: «Милостивый государь, как мы с Вами уже договаривались при личной встрече, с целью противодействия заключению всеобъемлющего договора между царским правительством и Голландскими штатами, грозящему ущемлением интересов английской короны, как в Московии, так и на путях, ведущих за ее пределы, нами принято решение задействовать означенного ранее Голема. Полагаем, что со своей стороны Вы примете меры, согласованные и подписанные Вами в известном документе. Да благословит Господь Вас и Ваши деяния. Ваш искренний друг, всегда готовый к услугам 007».

– Что скажешь, Степан Матвеевич?

Феона протянул Проестеву загадочное письмо. Изучив его, начальник Земского приказа только руками развел.

– Опять 007! Здесь полдюжины писем так подписаны. И кто такой этот Голем? Кто знает?

Савва Романчуков оторвал от разложенных на столе бумаг красные от усталости глаза.

– Когда шесть лет назад, – предался он воспоминаниям, – я с гонцом Еремеем Вестерманом ездил к цесарцам, то в Праге от жидовского попа, раввина значит, услышал сказку о глиняном великане, созданном для защиты ихнего народца. Каждые 33 года он возрождается из праха и малым злом творит большое добро, восстанавливая справедливость. Зовут же этого великана как раз Голем!

– Это каких таких жидов англичане собрались здесь защищать, когда у нас их отродясь не было? – возмутился Проестев, с размаху ударив кулаком по столу, отчего одна из ослопных свечей, стоявшая ближе к краю, подпрыгнула на пару вершков и свалилась на пол.

– Не горячись, Степан Матвеевич. Чего попусту ветер гонять?

Феона поднял погасшую свечу и поставил ее обратно.

– Выясним!

Проестев бросил на монаха хмурый взгляд и скривил недовольную мину.

– Как по мне, так все ясно. Чего еще выяснять? Купили англичане думного дьяка Третьякова с потрохами, а он им тайны наши выдавал да голландцев притеснял. Голландцам убытки терпеть надоело, они его и опечалили затейливо.

– Очень может быть, – охотно согласился отец Феона и указал пальцем на небольшую стопку неразобранных бумаг, – только пока не прочитаны эти письма, я бы не спешил с выводами.

Начальник Земского приказа хотел что-то возразить монаху, но вместо этого достал за пазухи своего кафтана свернутую вчетверо бумагу и протянул ему:

– На, почитай. Вчера мои люди перехватили письмо голландского посланника Исаака Массы своему правительству.

Феона раскрыл письмо и прочитал его содержимое. В основном это была обычная дипломатическая переписка, состоящая из непроверенных слухов, грязных сплетен, материальных требований и финансовых предложений. Самое интересное, как обычно, находилось в самом конце. Голландский посол писал: «Сегодня получено известие, что в Москве скончалась Большая страусовая птица, т. е. великий канцлер, всегда большой приятель англичан, а наш противник. Полагают, что он был отравлен. Дай Бог всем врагам нашей отчизны подобный конец или лучший образ мыслей».

– Ну что, все еще сомневаешься? – спросил Проестев, забирая письмо обратно.

Феона неопределенно пожал плечами и упрямо повторил:

– И все же я бы не спешил. Мы не знаем, что сокрыто в оставшихся бумагах. Шифр мне неизвестен. Писал его другой человек. На ином, чем латынь, языке. Чутье подсказывает, что для нас там есть много интересного!

– Что предлагаешь?

Отец Феона словно ждал этого вопроса и не задумываясь ответил:

– В шотландской роте «бельских немцев» был такой поручик – Андрей Мутр. Часом, не знаешь, он еще служит?

– Он теперь капитан этой роты. Назначен полгода назад, сразу после гибели прежнего капитана Вилима Грима.

Феона перекрестился и грустно покачал головой:

– Жаль, земля ему пухом! А с Андреем поговори. Прежде он иногда помогал мне.

Проестев нахмурился и изобразил на лице сдержанное недовольство.

– Я рассчитывал на тебя.

В ответ Феона мягко улыбнулся и отвел глаза в сторону, избегая обиженного взгляда начальника Земского приказа. Казалось, монах просто не испытывал внутренней потребности заниматься предложенным ему расследованием. Было ли это следствием принятой схимы и попыткой полностью удалится от мирских дел или, что скорее всего, в этом имелись иные, скрытые мотивы, оставалось только гадать. Вслух отец Феона произнес вполне миролюбиво:

– Честно говоря, я не встречал человека, который с такой легкостью решал бы самые сложные загадки. В этом деле он лучше меня!

– А доверять-то ему можно? – В голосе Проестева все еще слышалась досада.

– Было бы нельзя – не предлагал бы. Он точно поможет. Поговори с ним.

– Ладно. Поговорю. А сам ты куда?

Феона хмыкнул себе под нос и неопределенно пожал плечами:

– Вернусь в лагерь к Прозоровскому, найду отца Афанасия, а там посмотрим.

Монах встал с лавки, вежливо поклонился всем оставшимся и неспешно направился к выходу из комнаты. Начальник Земского приказа задержал его словами:

– Поезжай. Я найду тебя, коли понадобишься. Только давай договоримся. Обо всем, что было сегодня…

Проестев приложил указательный палец к губам.

– Это излишне, – улыбнулся отец Феона. – Я умею хранить тайны.

Он еще раз посмотрел на стол, заваленный бумагами умершего думного дьяка, и покачал головой:

– Говорят, смерть превращает жизнь в судьбу. Стоит признать, что смерть Третьякову удалась весьма плохо.