Сразу за государевой Кошельной слободой, в устье Яузы, из-за высокой воды и частых паводков горожане отродясь ничего путного не строили и сами не жили. А дабы выгодное место не пустовало, по царскому указу соорудили здесь однажды пороховую мельницу прямо на берегу реки. Было это еще при царе Борисе Годунове. С тех пор мельница и причитающиеся ей строения оставались единственными постройками на пустынной пойме у слияния Яузы и Москвы-реки.

Не имея большого выбора, именно это место облюбовали для своего табора мятежные городские казаки. Вокруг мельницы большим полукругом выстроили они из телег настоящий гуляй-город, крайними щитами упиравшийся в болотистые берега Яузы, и даже для острастки пару отжатых у стрельцов пушек в проходе поставили. Пороха на мельнице было с избытком, а вот ядер и пушкарского наряда при них не было совсем. Поэтому проку от таких пушек не было никакого. В казачьем таборе об этом знали все, и у грозных орудий, поставленных перед рогатками при въезде в гуляй-город, не было даже охраны.

Подъехав к поставленному на телегу дубовому щиту гуляй-города, Прозоровский пару раз от всей души приложился к нему своим тяжелым перначом.

– Кто в теремочке живет?

На шум у рогаток появился дородный казак в дорогом атласном зипуне, перепоясанном широким турецким кушаком. Богатая одежда говорила о высоком положении ее обладателя среди мятежников. Казак держал в руке миску с жидкой, еще дымящейся кашей, которую на ходу прихлебывал, смачно чавкая и стуча деревянной ложкой по краям посуды.

– Головой… Головой постучи! – недовольно произнес он, рассматривая князя тоскливым собачьим взором, в котором одновременно уживались заносчивая спесь и слезливая унылость.

– Кто такие?

– А сам-то кто? – заорал на него подъехавший к Прозоровскому прямодушный и нетерпеливый Головин. – Чего ты вылупился, куриная жопа? Доложи своим атаманам – переговорщики от царя приехали!

– Это кто куриная жопа? – обиделся казак, перестав жевать. – Я гулявый воевода[48]. Одно мое слово, и парни из вас решето сделают!

После такого начала могло показаться, что переговоры не задались, но впечатление это было обманчивым. Быстро выяснилось, что, несмотря на прилюдно полученное «огорчение», гулявый воевода оказался вполне покладистым малым, который, получив от князя Прозоровского «плешивый ефимок»[49], легко смог погасить обиду в своем широком казачьем сердце. Более того, проявляя исключительное великодушие, он бескорыстно, то есть задаром, взялся лично сопроводить царских посланников на совет казачьих атаманов.

Кони шли тихим, «недокрытым» шагом, почти прижавшись боками друг к другу. Искусный наездник Феона сидел в седле как влитой и с интересом разглядывал казачий табор, время от времени ловя на себе отстраненные взгляды обитателей лагеря. Стало понятно, что настроены казаки скорее настороженно, чем враждебно. Впрочем, видимость сдержанности и спокойствия во время войны – это почти всегда обман. Феона по опыту знал, на что способны три тысячи вооруженных людей, загнанных в угол, если найдется рядом тот, кто умело воспользуется их страхами или тщательно скрываемой растерянностью.

Осмотревшись по сторонам, отец Феона жестом поманил к себе отца Афанасия и, указывая глазами на амбар в глубине двора, что-то шепнул на ухо. Афанасий скосил удивленный взгляд на товарища, натянул поводья на себя и, не произнеся ни слова, утвердительно кивнул головой. Не привлекая к себе внимания, монах спокойно направил лошадь в сторону указанного строения. Это удалось сделать так обыденно, что его маневр остался совершенно не замеченным.

Отряд Прозоровского вместе с сопровождавшим его гулявым воеводой подъехал к небольшой избе, ранее, скорее всего, служившей либо лавкой приказчика, либо обычной сторожкой. У входа стояли четыре крепких казака, вооруженных легкими саблями и одной затинной пищалью на высокой деревянной сошке.

– Приехали! – громко сообщил покладистый начальник гуляй-города, слезая с коня.

Открыв скрипучую дверь избушки хлопком ладони, он, гостеприимно улыбаясь, пригласил царских посланников внутрь. Прозоровский, Головин, Плещеев и отец Феона приняли приглашение, в то время как сопровождавшие их дворяне из поместной конницы, спешившись, молча выстроились в линию напротив охранявших избу казаков. Выглядело это довольно угрожающе. Гулявый воевода опасливо покосился на замерших, словно каменные истуканы, телохранителей князя, но, поразмыслив, решил не придавать этому особого значения и, махнув рукой, поспешил за гостями, уже скрывшимися в проеме двери.

Внутри сторожка смотрелась куда просторнее, чем это можно было предположить по ее внешнему виду. Скорее всего, из-за того, что, кроме широких лавок вдоль стен, другой мебели в избе вообще не было. Не было даже икон в красном углу. Только большой наперсный крест, видимо отобранный у какого-то бедолажного попа, тоскливо болтался на ноже, глубоко воткнутом в верхний венец клети. От большого количества людей, находившихся в закрытом помещении, воздух в нем был затхлым, будто прокисшим. На лавках сидели полтора десятка пестро одетых казачьих атаманов с потными, раскрасневшимися от духоты лицами. При виде незваных гостей они резко прервали оживленный разговор и настороженно посмотрели на вошедших.

– Доброго здоровья, Петра Петрович! С чем пожаловал? – произнес сухой и длинный как жердь казак с руками отменного молотобойца, явно державший себя в этой компании за старшего.

– Поговорить с вами, дураками, решил. Усовестить! – хмуро глядя в лица казаков, укоризненно произнес прямодушный воевода. – Вы чего, стервецы, творите? Смуту затеяли, а о семьях подумали? О бабах, о детишках малых?

– Иван Галкин[50], – обратился он непосредственно к вожаку мятежников, – мы на Тереке два года вместе супротив Кабарды стояли. Я доверял тебе!

Атаман смущенно почесал крыжом сабли за ухом и переглянулся с товарищами.

– Петра Петрович, мы тебя уважаем. Все помнят, как ты кумыкского мурзу Салтан-Магмута покорил и аманата[51] в Терский городок взял. Но здесь не Терек! Здесь враг куда страшней будет, а Скородом шесть лет разоренный стоит. Остроги посадскими людишками на дрова разобраны. Получается, ты за стенами Белого города отсидишься, а мы в открытом поле под польскими пулями головы сложим? Нет к тому нашего согласия. И не уговаривай, воевода!

– Кто сказал, что вас уговаривать пришли? – подал голос молчавший до сих пор Прозоровский. – Вы – мятежники, а с мятежниками разговор короткий! Дыба, кол да колесо.

– Ты кто будешь такой смелый? – опешил Иван Галкин, с удивлением разглядывая князя.

– Я – князь Семен Прозоровский, назначен государем держать оборону на Яузе, и моя тысяча сабель за стенами хорониться не будет. А ты ноешь, как пошлая девка! Забыл, казак, что на войне честь дороже жизни?

Галкин прищурился, зашипел как змея и бросил на князя гневный взгляд.

– А не боишься, что после таких слов я весь ваш отряд с потрохами гетману Сагайдачному сдам? Его гонцы с утра здесь ошиваются. Им радость будет!

– Не боюсь, – холодно усмехнулся Прозоровский, – ты же не дурак, Ванька. Смерти не ищешь и воевать не хочешь. Ты понимаешь, что полякам Москвы не взять, иначе уже бы договорился. Только их с поварами, маркитантами и походными шлюхами и десятка тысяч не наберется. Маловато будет! А хохлы, те вообще половину войска по дороге растеряли. Такая скоморошья орда укрепленный город взять не сможет. Получается, что остается у вас два пути. Либо как предателям сдохнуть под нашей картечью, либо повиниться перед царем и вернуться в город. Выбор за вами!

После столь жестких слов князя атаман упрямо поджал губы и, явно насмехаясь над царскими посланниками, язвительно процедил сквозь зубы:

– Ишь ты, дело выходит серьезное. Тут наобум лазаря не решить. Надо с вождями обмозговать! А вас пока для вашей же безопасности мы в сарае подержим.

Казаки, переглядываясь, одобрительно закивали головами, но Прозоровский, всегда отличавшийся стремительностью и непредсказуемостью поступков, удивил всех и на этот раз. Он сделал решительный шаг вперед и, выхватив из-за пояса пистолет, приставил к виску Галкина.

– Ты не понял, казак. Я теперь ваш вождь! Так что пока мы не договоримся, никто отсюда не выйдет!

– Интересно, кто нам помешает?

Галкин глазом не моргнул, почувствовав холодный ствол пистолета, приставленный к голове. Его неустрашимость и отвагу оценил даже Прозоровский, который медленно опустил оружие и, обернувшись к двери, требовательно спросил:

– Кто снаружи?

Дверь тут же распахнулась, и на пороге появился десятник княжеской охраны, державший в руках охапку казачьих сабель, которые он, как дрова, скинул на пол перед входом и замер в ожидании дальнейших распоряжений. Атаманы, быстро оценив свое положение, беспокойно заерзали на лавках. Но их негодующий ропот прервал на удивление спокойный голос Галкина:

– Твоя взяла, князь. Что предлагаешь?

Прозоровский высокомерным взглядом окинул собравшихся и жестом подозвал стоящего за спиной Плещеева.

– Прочти им!

Поклонившись, Леонтий вынул из-за голенища плотно скрученный свиток и, с хрустом развернув, строго посмотрел поверх него на казаков.

– Крестоцеловальная запись Государю:

«Целую сей святой животворящий крест Господень Государю своему Царю и Великому Князю Михаилу Федоровичу всея Руси, и его Царице, и Великой Княгине, и их Царским детям, которых им, Государям, Бог даст, на том: служить мне ему во всем безо всякой хитрости; а опричь его иного Государя не хотеть. А где велит Государь с недругами его и с изменниками биться, не щадя головы своей до смерти, и ни в чем ему не изменять ни делами, ни хитростью и к воровству ни к которому не пристать.

Также мне во всем Государева здоровье оберегать и никакого лиха не мыслить; а где уведаю или услышу в каких людях заговор или иной какой злой умысел, и мне за Государя своего с теми людьми биться до смерти; а будет тех людей поймать невозможно, то следует мне про заговор сказать Государю или его Государевым боярам и ближним людям.

Также мне самовольством, без Государева указа и ведома, ничего не делать, и никого не грабить, и ничего дурного никому не чинить, и во всем ему Государю своему Царю и Великому Князю Михаилу Федоровичу всея Руси служить честью и добра хотеть без всякой хитрости, по сему крестному целованью. Целую святой животворящий крест Господень на том на всем, как в сей записи писано».

Леонтий замолчал. Прозоровский взял грамоту из его рук и положил сверху на походный барабан, предусмотрительно принесенный и поставленный десятником посередине комнаты.

– Все слышали? Теперь подписывайтесь и зачитайте на казачьем круге.

Наступила тягостная пауза, во время которой атаманы растерянно переглядывались, тихо перешептывались и опасливо пожимали плечами. Было очевидно, что никто не хотел брать на себя тяжесть первого слова в принятых решениях. Один Иван Галкин сохранял ледяное спокойствие и самообладание.

– А если не подпишем, что будешь делать, князь? Если мы не согласимся на твои условия, как ты собирался выйти из гуляй-города?

Прозоровский сделал страшные глаза. Раздраженный поведением главаря мятежников, он опять потянулся к пистолету. Снаружи послышался невообразимый шум, сопровождаемый весьма солеными оборотами речи. В следующий миг двери с треском распахнулись и в помещение буквально ворвался распаренный Афанасий, толкавший перед собой ручную тележку, груженную чем-то тяжелым, накрытым сверху пыльной дерюгой. Найдя глазами отца Феону, он подкатил тележку к его ногам и, выпрямившись, оскалился в счастливой улыбке.

– Брат, я здесь!

Сидевший рядом казачий атаман не сдержался и громко выразил свое возмущение бесцеремонным появлением нового гостя:

– Ну ты погляди, еще один «преподобный»! Им здесь церковный собор, что ли?

Улыбка вмиг слетела с лица Афанасия; резко повернувшись, он поднес к носу казака свой увесистый мужицкий кулак.

– Ты, королобый, прежде чем пасть разевать, сперва рот крести, а то сильно огорчиться можешь!

Получив столь внушительную отповедь от безобидного монаха, казак обиженно засопел и, не найдя для себя достойного ответа, предпочел просто промолчать. Тем временем Феона, бывший до сих пор самым незаметным участником переговоров, вдруг оказался в центре общего внимания. Широким жестом он скинул на пол дерюжину, под которой оказались две 33-фунтовые бочки пороха и большая бухта аккуратно скрученного запального шнура.

По-прежнему не произнося ни слова, отец Феона деловито отмерил два аршина веревки, вынул деревянную пробку из крышки одного бочонка и поместил в него запал. После чего лукаво взглянул на потерявших дар речи переговорщиков и объяснил свое поведение.

– Дети мои, подписывать или нет крестоцеловальную запись – решать вам. Я, со своей стороны, как духовное лицо буду за всех вас молиться. Хотите, молитесь со мной, молитва не будет слишком долгой!

– И что? Неужто запалишь, отче? – с сомнением выговорил Галкин, жестами успокаивая своих взволнованных товарищей.

– Почему нет? – пожал плечами отец Феона. – Ты сам сказал, что за границу гуляй-города живыми нам не выйти. А если так, то что мне терять?

Не меняя выражения лица, монах вынул из поясной сумки кремень и огниво. Пара выверенных ударов, и веселый огонек с шипением побежал по пропитанному селитрой запальному шнуру. Атаманы, с ужасом глядя на то, как быстро пожирает он расстояние до рокового взрыва, суетливо заерзали на скамьях.

– Вань, давай подпишем? Ведь взорвет чертов поп. Отправит в рай и глазом не моргнет!

Феона холодно улыбнулся.

– Значит, вы будете первыми, кто попал в рай со страху! Решайте, фитиль горит быстро.

Атаманы загалдели пуще прежнего. Некоторые тут же сообщили, что подпишут все что угодно, только пусть монах потушит фитиль. В конце концов только один Галкин упрямо молчал и внимательно изучал лицо отца Феоны, точно хотел проникнуть в мысли этого загадочного инока, явившегося вместе с царскими посланниками непонятно с какой целью. Неожиданно тело атамана напряглось и подалось вперед, глаза лихорадочно забегали, точно он вспомнил нечто, давно забытое.

– Скажи, чернец, а ты, часом, не Образцов?

– Когда-то давно я был им в миру.

– Тогда туши свое кадило. Я подпишу крестоцеловальню.

Уже позже, когда вереница конных и пеших казаков возвращалась в брошенные ими ранее остроги у стен Белого города, отец Феона спросил у Галкина, почему тот передумал? Атаман осмотрелся, хмыкнул себе под нос и, почесывая за ухом крыжем сабли, тихо произнес:

– Восемь лет назад я у атамана Андрея Просоветского в десятниках ходил. Видел, как ты на мосту под Суздалем в одиночку гусарский почет поручика Друшляка перебил.

– Ну и?

– Понял, что взорвешь, без обмана!

До стен Белого города ехали уже молча. У распахнутых городских ворот, нетерпеливо подпрыгивая, прохаживался долговязый, похожий на цаплю человек, в котором Феона легко узнал бывшего своего дьяка Ивана Степанова.

– Ваня, ты как здесь? – спросил монах, с юношеской ловкостью спрыгивая с лошади и направляясь в сторону приказного дьяка.

Степанов вздрогнул и замер на месте, соображая, не почудилось ли ему услышанное? Но уже в следующий миг лицо его озарилось счастливой улыбкой. Нелепо размахивая руками, он бросился к монаху, причитая на ходу:

– Григорий Федорович, государь мой! Уже не чаял встретиться! Все, думал, не успею. Думал, опоздаю…

– Зачем искал меня, Ваня?

– Искал, Григорий Федорович. Тюрьму на дыбы поставил. Крысы острожные в один голос твердили, уехал, мол, а куда неизвестно! А я подумал, война пришла! Не тот человек Григорий Федорович, чтобы от войны сторониться!

– Так, чего искал-то, говори? – улыбнулся Феона словоохотливости дьяка.

Степанов вдруг замер, после чего принял деловой вид.

– Искал тебя Степан Проестев, новый начальник Земского приказа. Дело у него к тебе безотлагательное и весьма тайное! Поедем скорее, Григорий Федорович? У меня колымага за углом стоит.

Неожиданно отец Феона заупрямился.

– Какое дело? Чего ему надо?

– Не могу сказать, – мялся Степанов, болезненно морща лицо, – важное дело! Поехали, Григорий Федорович? Тебе работы на денек-другой, а нам сильно поможешь!

Стоявший неподалеку князь Прозоровский, оказавшийся невольным свидетелем их разговора, решил воспользоваться моментом и, как всегда нахраписто, влез в разговор.

– Дядя Гриша, – воскликнул он, подходя ближе, – я так понимаю, тебе все равно сейчас не до возвращения в монастырь. Уважь мою просьбу. Отдай на время своего приятеля. Нужен мне такой!

– Что значит – отдай? – удивился Феона. – Не малахай просишь, Семка! Отец Афанасий свободный человек. Ты сам с ним поговори. Думаю, от славной драки сей благочестивый чернец не откажется!