Санкт-Петербург и Вена вступили в Семилетнюю войну союзниками с тридцатилетним стажем[318], с опытом скандального разрыва отношений («дело Ботта»[319]) и их последующего восстановления во имя консолидации усилий против общих врагов – Пруссии и Оттоманской Порты. Чем более напряженными были отношения между союзниками, тем чаще в их риторике звучали заверения в теснейшей дружбе. Австрийский историк К. Штеппан обратил внимание на то, что термин «дружба» был ключевым уже в общении первого дипломатического представителя венского двора в Санкт-Петербурге в 1721–1722 гг., графа Штефана Кинского (1679–1749). Австрийский посол и русский царь использовали этот термин в приветственных речах во время торжественных аудиенций. В память о былых конфликтах они говорили о желании «восстановления», «сохранения» и «увековечения» дружбы. Для того чтобы усилить серьезность этого намерения, собеседники называли дружбу «приятной», «ценной», «любимой» и «благотворной»[320].

Одной из форм демонстрации гармонии в двусторонних отношениях были обмены посольствами и делегациями, в мирное время приуроченными к тем или иным событиям в жизни правящих домов, а в годы войны – по случаю совместных одержанных побед и для координации боевых операций[321]. С началом Семилетней войны[322] эта практика не только не прекратилась, но и получила дальнейшее развитие.

Название одного из центральных исторических архивов Австрии, Haus-, Hof- und Staatsarchiv, можно перевести как «Архив династии, двора и государства», что отражает три сферы, три уровня государственной политики в раннее Новое время. В российско-австрийских отношениях в XVIII в. условно присутствовали все три уровня: династии обменивались грамотами, дворы принимали посольства, внешнеполитические и военные ведомства информировали друг друга о важнейших решениях, согласовывали международные договоры и действия союзных армий, искали компромисс при несовпадении точек зрения. В статье предлагается рассмотреть обмен грамотами, наиболее важными посольствами и делегациями («нарочными персонами») в период между 1755 и 1761 гг.

Духовно-символическое родство. Приглашение Елизаветы Петровны в 1747 г. в восприемницы новорожденного Петра Леопольда (1747–1792) – третьего сына императрицы-королевы Марии Терезии (1740–1780 гг.[323]) и императора Франца I (1745–1765 гг.) открыло новую страницу во взаимоотношениях правящих домов: они духовно-символически породнились[324], что предполагало, по крайней мере так это виделось из Вены, большую доверительность в информировании друг друга о династической политике и событиях в августейшем семействе. Ответный жест последовал в конце 1754 г., когда Елизавета Петровна обратилась к римско-императорской чете с просьбой стать восприемниками ее новорожденного внука Павла[325]. Дворы обменялись известительными и поздравительными грамотами: в Вену в декабре 1754 г. отправился барон Карл Сиверс (1710–1775), в Санкт-Петербург в апреле 1755 г. прибыл граф Людвиг Цинцендорф (1721–1780)[326]. Праздничные торжества растянулись до осени следующего года: первые вельможи русского двора почли за почетную обязанность устроить торжественные приемы и балы. Чрезвычайные и полномочные послы обеих держав организовали масштабные, поражавшие великолепием празднества, призванные подчеркнуть особый характер междинастического и межгосударственного союзов.

Граф Герман Карл Кейзерлинг (1695–1764) в Вене пригласил двор на бал с фонтанами и в украшении зала использовал изысканные настольные аллегорические скульптурные композиции из мейсенского фарфора (в 1733–1747 и 1749–1752 гг. он был посланником при польско-саксонском дворе, где, по всей видимости, их заказал)[327]. Римско-императорский посол граф Николаус Эстерхази (1711–1764), желая удивить российскую знать, организовал в октябре 1755 г. не один, а два бала: первый для избранного общества и второй для жителей Санкт-Петербурга. В дневнике пажа Алексея Бутакова сохранились лаконичные записи от 27 сентября («Был у Цезарского посла у Эстергази маскарад») и 2 октября («Был у Цезарского посла Эстергази маскарад вольной, где и купцы были»)[328].

Хотя сам посол докладывал в Вену о триумфе и полном удовлетворении российской самодержицы, по свидетельствам современников затянувшиеся на год приготовления, подогревавшие завышенные ожидания, не оправдались. Е. Н. Щепкин писал: «Балы обошлись дороже обыкновенного, так как Эстергази с июня месяца ждал постоянно назначения дня самой Елизаветой. Много птицы, фруктов погибло за это время»[329]. Супруга генерал-прокурора Никиты Юрьевича Трубецкого (1699–1867), Анна Даниловна, писала в Лондон пасынку Петру (1724–1791): «Думали найти что чрезвычайное, ан напротив могу сказать: прошедшею зимою, которые были у наших министров, гораздо великолепнее. И так нас немцы ни в чем не удивили»[330].

Духовно-символическое родство выражалось, помимо прочего, в том, что именинами эрцгерцога Леопольда первые годы считался день Петра и Павла (20 июня), и лишь в 1753 г. они были официально перенесены на день покровителя Австрии св. Леопольда (15 ноября). В первых публичных речах, написанных от имени великого князя Павла Петровича, встречался мотив духовно-символического родства. В 1761 г., приветствуя вновь прибывшего посла Флоримунда (Флоримона) Мерси д’Аржанто (1727–1794), шестилетний цесаревич устами придворного заявлял, что «ни о чем столь много не усердствует, как чтоб при каждом случае удостоверять августейших своих восприемников о почтительной его к ним преданности»[331].

Приглашение Австрийского двора в восприемники в будущем попыталась повторить Екатерина II, когда у нее родился внук, цесаревич Александр Павлович. По ее хитроумному замыслу крестными родителями наследника российского престола должны были стать заклятые враги Мария Терезия и Фридрих II (1740–1786 гг.). Кандидаты в восприемники с благодарностью приняли приглашение, но акт остался чистой формальностью[332].

Обмен грамотами. Два правящих дома начали регулярно обмениваться грамотами после подписания союзного договора 1726 г. В их числе были верительные грамоты и рекредитивы послам и посланникам, извещения о рождениях, бракосочетаниях и кончинах в августейших семействах, международном положении и войнах, восшествии на престол новых монархов. На фоне общих заверений в дружбе и приязни особо выделяются два коротких периода, когда династии состояли в кровном родстве через супругу Карла VI (1711–1740 гг.) Елизавету Кристину Брауншвейг-Вольфенбюттельскую (1691–1750) – годы правления ее племянника Петра II (1725–1727 гг.) и внучатого племянника Ивана Антоновича (1740–1741 гг.) – и всячески подчеркивали это обстоятельство в титулатурах и текстах грамот.

Переписка между династиями не прекращалась в годы Семилетней войны. Не будучи более кровными родственниками, правящие дома в силу как перекрестного кумовства, так и более общей практики извещения союзных дворов считали двусторонние отношения приоритетными, узы, соединившие их у купелей новорожденных, особенно прочными, поэтому в нотификационных грамотах, вручавшихся послами на приватных аудиенциях, извещали друг друга о том, что, например, 8 декабря 1756 г. родился эрцгерцог Максимилиан (1756–1801)[333], а через год 9 (20) декабря – дочь Петра Федоровича и Екатерины Алексеевны великая княжна Анна[334]; в октябре 1760 г. наследник эрцгерцог Иосиф сочетался браком с Изабеллой Пармской (1741–1763)[335]; 18 января 1761 г. скончался эрцгерцог Карл (1745–1761)[336]; а незадолго до выхода России из войны, в марте 1762 г., Петр III (1762 г.) был извещен о рождении у римско-императорской четы внучки – Марии Терезии Елизаветы (1762–1770)[337]. Можно предположить, что имя Елизавета было дано в память о покойной российской императрице, так же как и имя Филиппина в память не только о деде, герцоге Филиппе I Пармском (1720–1765), но и о прадеде по материнской линии – испанском короле Филиппе V (1700–1724 гг.). Обмениваясь грамотами, и та и другая сторона всякий раз подчеркивали, что делают это в интересах «особливого дружебного союза», которым они «к пользе обоих империй соединены». Однако война давала новые поводы для обмена письмами и грамотами, уже не как родственникам, но как союзникам.

Прежде всего, условием информирования России об австрийско-французском альянсе стал обмен расписками идентичного содержания Марии Терезии от 15 марта 1756 г.[338] и Елизаветы Петровны от 30 марта 1756 г. с обязательством хранить «в высшем секрете и всегдашнем молчании» содержание двустороннего договора[339]. Если императрица-королева написала расписку собственноручно, то российская самодержица лишь подписала ее. Эта же диспропорция в символической коммуникации наблюдалась и в годы войны.

После победы австрийского оружия в сражении при Колине 18 июня 1757 г.[340] Мария Терезия отправила российской императрице собственноручно написанное поздравление. В фондах Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ) этой грамоты нет, и не исключено, что ни оригинал, ни копия так и не поступали в коллегию. Согласно копии, сделанной Эстерхази по получении корреспонденции из Вены, письмо было написано 20 июня и содержало такие строки: «Ваше Величество может быть уверено, что я полностью понимаю ценность этой дружбы и наисильнейшего содействования и что я ничего так горячо не желаю, как иметь возможность выразить Вам свое благодарение»[341]. При этом государственный канцлер граф Венцель Антон Кауниц (1711–1794) в письме графу Эстерхази особо подчеркивал: «Я сердечно рад, что генерал [Захар] Чернышов так превосходно отличился в сражении, фельдмаршал граф [Леопольд] Даун не может на него нахвалиться, и ваше сиятельство должно именем ее величества довести это до сведения тамошнего двора и, если представится возможность, самой российской императрицы, и выразив при этом нашу благодарность»[342].

Новое приветственное послание, выведенное рукой императрицы-королевы, последовало 8 сентября 1758 г. после сражения при Цорндорфе (Сарбиново, Польша)[343]. В грамоте, датированной тем же днем, в частности, говорилось: «Вашему Величеству приношу я за сию столь сильную и великодушную помощь совершенное благодарение, и во всю жизнь стараться буду сию союзническую дружбу в самом деле оказывать»[344]. В течение двух недель грамота была доставлена в Санкт-Петербург, где 13 (24) сентября Эстерхази на куртаге торжественно вручил ее Елизавете Петровне.

Дипломатический церемониал предполагал бы ответ собственноручно же написанным письмом. Через два месяца после Колинского сражения, когда в августе 1757 г. российские войска одержали победу под Гросс-Егерсдорфом, в Вену была отправлена грамота, составленная и каллиграфическим почерком переписанная чиновниками коллегии: «Мне сие счастливое происшествие тем приятнее, что оное много может поспешествовать интересы моих союзников, а особливо Вашего Величества, а притом удостоверительным служит опытом непоколебимых сентиментов дружбы и почтения». Сама же императрица только приписала: «в Санктпетербурге 8го сентября 1757»[345]. Это озадачило австрийскую сторону, усмотревшую здесь проявление высокомерия. Когда в июле 1759 г. генерал Петр Семенович Салтыков (1698–1772) одержал победу при Пальциге (Палцк, Польша), государственный канцлер поделился с Марией Терезией своими сомнениями: «Я считал бы, что на этот раз Вашему Величеству достаточно ответить в той же манере и просто поставить свою подпись»[346]. Так и поступили. Особый акцент был сделан на необходимости согласованных действий – залоге будущей победы: «В сем щастливом происшествии приемлю я тем радостнейшее соучастие, что не токмо происходящей от того в произведении нынешней войны доброй успех для меня и общего дела полезен, но и чувствую я при том истинное удовольствие, что для вашего величества, как дражайшей моей союзницы, вечная слава от учиненного мне силнейшего и великодушнейшего вспоможения произрастает»[347].

Поздравление от Марии Терезии о победе 12 августа 1759 г. при Кунерсдорфе (ныне Куновице в Польше) уже было написано канцелярским переписчиком. В нем между строк явственно читалась надежда на скорую общую победу: «Чем прискорбнее и унижительнее сие великое поражение нашему общему неприятелю, тем более оное увеличивает вечную славу вашего величества и победоносного вашего оружия; я совершенно почитаю оказанное мне чрез то от моей дражайшей союзницы сколь сильную, столь и истинную помощь и как я причину имею оной и впредь надеяться, то конечно с моей стороны все возможное с охотой употреблю что поспешествовать может при божеском благословении для утверждения нашей общей безопасности, к усмирению гордого неприятеля, к избавлению толь много безвинно утесненных, и к постановлению справедливого и прочного общего мира»[348]. Императрица Елизавета 18 (29) августа ответила: «Сие происшествие тем наипаче возбудило во мне чувствительнейшую радость, ибо я уверена, что толь скоро одна за другою воспоследовавшие победы к покорению короля прусского и к доставлению благополучных следствий для праведного дела, о котором я за всегда толь искренно усердствую, много способствовать могут и несуменную подать надежду к достижению желаемого прочного мира»[349].

Это была последняя грамота военно-политической тематики. В дальнейшем, до окончания войны, монархи информировали друг друга исключительно о делах семейных (бракосочетания, кончины) и издавали верительные или отзывные грамоты своим послам. Тем временем сложилась альтернативная практика информирования о совместных победах.

Обмен поздравлениями по случаю совместных побед между Марией Терезией и Елизаветой Петровной (1757–1759)

Перекрестные визиты. Победы австрийского и русского оружия стали поводом для «перекрестных» визитов австрийских и российских старших и высших офицеров, не только проводивших совещания с военным командованием союзника, но и передававших императорские грамоты, получавших аудиенции и подарки при дворе.

В начале 1757 г. в Санкт-Петербург прибыл генерал Адольф Николаус Букков (1712–1764), удостоенный пышного приема. Но, как заметил Франц Сабо: «Он настолько разошелся во мнениях с ведущими российскими министрами и генералами, что к концу марта 1757 г. взмолился об отзыве»[350]. Под благовидным предлогом, что цель миссии достигнута и русское войско «как того важность дела, и наступающая опасность требовали, сухим путем и водою против неприятеля немедленно действовать и в зловредных его предприятиях препятствовать в состоянии»[351], Букков был в мае отозван, а в июне покинул Россию с почестями и подарком в 3 тыс. руб. из английских субсидных денег[352]. Оперативные вопросы были в ведении генерала барона Фридриха Даниэля Сент-Андре (1700–1775), находившегося с февраля 1757 г. при русском войске. При австрийской армии в 1757 г. состоял граф Захар Григорьевич Чернышев (1722–1784). В мае он удостоился аудиенции, запись о которой сохранилась в церемониальном протоколе венского двора[353]. Его сменил полковник Иван Иванович Шпрингер (1713–1771), переживший неудавшуюся осаду пруссаками Праги, о чем сохранился журнал боевых действий. По итогам проигранного сражения он писал: «О таком уроне вельми знатной армии едва ль в какой-нибудь гистории упоминается, кроме Полтавской баталии причем инако и быть не могло, ибо где твердой нет диспозиции, дабы каждой знал, как ему во всяком случае поступать, и никто своей должности надлежаще не исполняет, так и от него не может ничего доброго происходить»[354]. В 1759 г. готовилась замена Шпрингера на генерал-поручика Ивана Львовича Баумана, однако Конференция при Высочайшем дворе рассудила оставить при австрийской армии Шпрингера, и верительная грамота Бауману отложилась неотправленной в архиве коллегии[355].

Замысел с демонстрацией особых отношений двух государынь в личной переписке не был оценен в Петербурге по достоинству, но в Вене, похоже, параллельно нашли иной канал коммуникации с российской самодержицей. В октябре 1758 г. в российской столице побывал полковник граф Карл Пеллегрини (1720–1796) с известием о победе при Хохкирхе 14 октября 1758 г. и письмом от фельдмаршала графа Леопольда Дауна (1705–1766), адресованным лично Елизавете Петровне: «Всемогущий Бог благословил и укрепил вчерашнего дни вооруженные за общую победу императрицыны-королевины войска божественным своим вспоможением только много, что как я до рассвета с вверенною мне армиею на неприятеля в лагере его при Гох-Кирхене нечаянно напал, то оной не токмо твердостью и храбростью здешних войск с места баталии збит, но и принужден был, весь свой лагерь до последней палатки оставя, в бегство обратится, следовательно и одержана над ним совершеннейшая победа. Из взятых у неприятеля знаков победы находится теперь у нас, сколько известно, более 80 больших и малых пушек, 30 знамен и эстандартов и около 1800 военнопленных. Здешней урон убитыми и ранеными простирается до 3000 человек, на против чего надобно неприятельской по крайней мере в 7000 щитать»[356].

Императрица, отменившая из‐за плохого самочувствия официальные появления при дворе, в знак особого расположения приняла полковника вместе с послом Эстерхази в приватных покоях дворца, уделив им два часа и расспросив о деталях славной баталии и о здоровье фельдмаршала, «не забыв ничего, что могло бы возвысить подвиги этого великого генерала». Победу над пруссаками Елизавета сравнила с дорогим букетом, преподнесенным фельдмаршалом императрице-королеве к именинам (15 октября – день св. Терезы Авильской). Графу Эстерхази показалось, что российская самодержица «получила от этого гораздо большее удовольствие, чем если бы победа была одержана ее собственными войсками»[357]. Именем императрицы было составлено ответное письмо, датированное 14 декабря 1758 г. и переданное Пеллегрини для вручения адресату. К письму прилагалась украшенная драгоценными каменьями шпага. В благодарственном письме фельдмаршал назвал послание Елизаветы Петровны «собственноручным»[358], но было ли оно в самом деле таковым – до обнаружения оригинала сказать невозможно.

В конце зимы – весной 1759 г. в России для согласования операционного плана совместных боевых действий в Силезии находился генерал барон Иоганн Антон Тилье (1722–1761)[359]. В декабре того же года с детальным описанием новой победы – в сражении при Максене 20 ноября 1759 г. – прибыл полковник маркиз Ботта д’Адорно, племянник бывшего посланника при санкт-петербургском дворе. Эмиссар привез новое письмо фельдмаршала Дауна, в котором тот живописал пленение прусского корпуса под командованием генерал-лейтенанта Фридриха Августа фон Финка (1718–1766)[360]. Маркиз был принят при дворе с приличествующими почестями и даже в частном разговоре подробно ответил на вопросы канцлера Воронцова о состоянии здоровья дяди, который в 1744 г. по настоянию Елизаветы Петровны полгода провел в заточении в Граце.

Генерал Антон Иоганн Непомук Гамильтон (1722–1776) побывал в Санкт-Петербурге дважды: в марте 1751 г. он в статусе кавалера посольства привозил рекредитив посланнику Йозефу Карлу Антону Бернесу (1690–1751)[361], а в ноябре 1760 г. передал императрице Елизавете Петровне и великому князю Петру Федоровичу грамоты о заключении брачного союза между эрцгерцогом Иосифом и принцессой Изабеллой Пармской. Первой остановкой на пути следования была Варшава, где генерал известил короля (покойная королева-курфюрстина Мария Йозефа (1699–1757) доводилась жениху двоюродной теткой) о свершившемся таинстве[362]. В Санкт-Петербурге генерал был радушно принят в доме у канцлера Воронцова, получил аудиенцию у императрицы, посетил молодой двор. По всей вероятности, генерал не владел французским языком, о чем свидетельствуют сохранившиеся в фондах АВПРИ копии текстов речей: все написаны (и произнесены?) на немецком. Ответы на них были, в соответствии с заведенным при русском дворе порядком, на немецком языке от имени императрицы и на французском от великокняжеской четы и шестилетнего цесаревича.

Эстерхази в одном из донесений писал, что первая официальная аудиенция, в которой лично участвовал цесаревич Павел Петрович[363], была отпускная генерала Гамильтона, пробывшего в Санкт-Петербурге из‐за нестабильного здоровья императрицы до июня 1761 г. В столице он попрощался с Елизаветой Петровной и цесаревичем[364], от имени которого на французском языке генералу было поручено, «чтоб он по возвращении своем обнадежил их величества римского императора и императрицу-королеву о почтительной его высочества преданности к ним»[365]. Поскольку молодой двор к тому времени уже переехал в Ораниенбаум, для прощания с Петром Федоровичем и Екатериной Алексеевной был выбран другой день. Эстерхази особо отметил, что при русском дворе завели обычай произнесения речей, и испросил в коллегии иностранных дел копии текстов, чтобы отправить в Вену. Речи, судя по сохранившимся спискам, носили более чем формальный характер и содержали отсылки к поводу чрезвычайной миссии и заверения в приязни со стороны монарших особ и «высокопочитании» со стороны генерала. Эстерхази (который с нетерпением ждал собственной отпускной аудиенции) счел подарки – усыпанный бриллиантами перстень и медали стоимостью 1 тыс. дукатов – слишком скромными, в чем винил канцлера Воронцова и фаворита Шувалова[366].

С ответным визитом в Вену должен был отправиться молодой барон Александр Сергеевич Строганов (1733–1811), женатый на дочери канцлера Анне Михайловне (1743–1769). Это назначение, объяснявшееся, скорее всего, вмешательством супруги канцлера Анны Карловны (1722–1775), двоюродной сестры императрицы, вызвало у Эстерхази немалую озабоченность. Ему, по его словам, предстояло убедить свой двор, что скромный чин камер-юнкера, аналога которому в Вене не знали, не был жестом неуважения к принимающей стороне. Понимая, что молодая чета Строгановых плохо подготовлена к безупречному с точки зрения соблюдения нюансов церемониала поведению при венском дворе, Эстерхази попросил жену, жившую все время его службы в австрийской столице, дать им по прибытии уроки этикета. Возможно, Эстерхази сознательно сгущал краски, повышая свою роль «спасителя ситуации». Как и ранее, в верительных грамотах других камер-юнкеров, отправлявшихся к иностранным дворам, молодой барон был назван «камер-юнкером» по-русски и «камергером» (Cubicularius) на латыни[367]. В церемониальном протоколе венского двора и в официальной газете Wienerisches Diarium он соответственно назван «камергером». Подобно своему предшественнику, чрезвычайному послу барону Сиверсу, посетившему в 1755 г. Вену с известием о рождении великого князя Павла Петровича, Строганов получил от императора Франца I титул графа Священной Римской империи, каковой с разрешения Елизаветы Петровны с благодарностью принял[368].

В контексте обмена знаками дружбы заслуживает упоминания прошение З. Г. Чернышева о награждении его Военным орденом Марии Терезии – главным воинским знаком отличия, основанным после победы при Колине. Статут ордена прямо запрещал вручать его кандидатам, уже имеющим другие ордена; исключение делалось только для кавалеров ордена Золотого руна. Как писал послу Эстерхази государственный канцлер Кауниц: «Поскольку генерал Чернышев во время пребывания в императорской и королевской армии показал совершенно исключительные образцы храбрости и опыта ведения войны и, таким образом, безусловно заслуживает быть награжденным Военным орденом Марии Терезии, против этого не было бы возражений, если бы прилагаемый статут не противоречил этому». Можно сказать, что отказ вызвал не меньшее огорчение у венского двора, чем у честолюбивого русского генерала[369].

Наконец, список контактов не будет полным, если не упомянуть, что российские аристократы, дипломаты или придворные с дипломатическими поручениями, проезжавшие через Вену, получали приватные аудиенции у римско-императорской четы и старших эрцгерцогов. Это было не что иное, как демонстрация «дружебных обязательств» между двумя дворами. Известно, что в июне 1761 г. радушного приема удостоился проезжавший через Вену в Мадрид полномочный министр в Испании князь Петр Иванович Репнин (1718–1778)[370].

В 1761 г., когда казалось, что мирный конгресс в Аугсбурге начнется со дня на день, в конце августа (но новому стилю – в сентябре), после многомесячного томительного ожидания отпускной аудиенции у тяжело больной императрицы, Россию покинул посол Николаус Эстерхази. Находившийся в начале 1762 г. в Вене З. Г. Чернышев, не зная, по-видимому, о кончине Елизаветы Петровны, доносил в Петербург об аудиенции в Шенбрунне: «Ея величество неоднократно выговаривать изволила благодарность свою Вашему императорскому величеству за наисильнейшее содействование всей войне»[371]. В известительных грамотах Петра III о кончине Елизаветы Петровны, заготовленных заблаговременно и подписанных в день кончины государыни-тетки, 25 декабря 1761 г. по старому стилю, император дважды напоминал об особых отношениях династий («по имеющей с моими императорскими предками дружбе») и дворов («что до постоянного, и непоколебимого продолжения и вящего утверждения между обоими дворами счастливо обращающейся дружбы»)[372]. В тот же день были подписаны рекредитивы для Г. К. Кейзерлинга и верительные грамоты для отправлявшегося ему на смену Дмитрия Михайловича Голицына (1721–1793)[373]. До выхода России из войны оставалось четыре месяца.

Уже не будучи формально союзниками, два двора продолжали обмениваться нотификационными грамотами и чрезвычайными посольствами: в конце 1762 – начале 1763 г. по случаю восшествия на престол Екатерины II в Вену отправился камергер граф Дмитрий Михайлович Матюшкин, а в Санкт-Петербург приехал сын государственного канцлера граф Андреас Доминик Кауниц. Екатерина II в грамотах продолжала называть себя «искреннейшей союзницей и совершеннейшей приятельницей»[374]. Возведение Матюшкина в графы Священной Римской империи и отправка в Россию столь «знакового» эмиссара должны были недвусмысленно сигнализировать о готовности венского двора спасти альянс. Молодой Кауниц был принят весьма радушно, но возврата к союзническим отношениям не последовало. Намеки на сближение прозвучали лишь в конце 1770‐х гг., кстати в бытность посланником графа Йозефа Клеменса Кауница – младшего сына канцлера[375].

В годы войны межгосударственные отношения оставались сложными, в том числе из‐за не прекращавшейся, вышедшей из-под контроля сербской эмиграции на юг России[376]. Более того, впервые в истории двух держав их армии и военное командование столь тесно взаимодействовали, неизбежно вступая в конфликты из‐за по-разному понимаемых целей и задач войны. Как следствие звучали обвинения австрийцев – в высокомерии, русских – в упрямстве и нередко непрофессионализме. Эстерхази, а после его отъезда Мерси д’Аржанто регулярно передавали канцлеру копии писем командующих австрийской армией, подобные тому, которое 8 сентября (28 августа) 1760 г. написал фельдмаршал-лейтенант Эрнст Гидеон Лаудон (1717–1790) вскоре после сражения при Ландесхуте (ныне Каменна-Гура в Польше): «За благосклоннейшее ваше поздравление с полученными над неприятельским генералом Фукетом в 23 день июня выгодами всепокорнейше Вам благодарствую, токмо сожалетельно, что такою щастливо начатою кампаниею не воспользованось. Ибо естьли господин фелтмаршал граф Салтыков с армиею своею из Познании хотя несколько поспешил, или б только велел генералу лейтенанту графу Чернышеву с корпусом, как я ему не однократно о том представлял, наперед к реке Одеру не токмо поспешным маршами идти, но и со мною соединится, то выгодами, бывшими в руках наших по случаю Ландсгутской акции и взятья Глаца, можно было пользоваться, и дела ныне совсем иной бы вид имели»[377].

На этом фоне коммуникация династий и дворов выполняла функцию сглаживания противоречий и неудобных ситуаций, хотя из‐за разницы в политических культурах не всегда приводила к желаемому результату. Мотив дружбы по-прежнему встречался на страницах монарших грамот («дружебные намерения», «дружеские известия», «дружебная благосклонность») и в речах нарочных персон, посещавших союзные дворы. Именно настойчивое и регулярное поддержание контактов, продолжившееся и после выхода России из Семилетней войны, позволило пережить десятилетия разрыва и вернуться к идее возрождения альянса в новых условиях в начале 1780‐х гг.[378]