Человеку надо мало:
утром свежую газету —
с Человечеством родство.
Вопрос степени осведомленности о положении на театре военных действий обычно прилагают к значимой исторической персоне, к людям с высоким социальным положением и/или известным именем (король, канцлер, министр и т. п.). Историк изучает сохранившийся архив корреспонденции, выявляет людей, контактировавших с изучаемой персоной, и выносит свой вердикт, обоснованно называя имярека «хорошо информированным человеком». В России эпохи Семилетней войны к таковым относят канцлера М. И. Воронцова, архив которого занимает десяток объемных томов, или же И. И. Шувалова, человека, не занимавшего никакого значимого поста, но принимавшего живейшее участие во всех делах, связанных с текущей войной. Из иностранных персон королем осведомленности можно назвать Фридриха II, жадно черпавшего информацию изо всех доступных ему источников, восседая пауком в сплетенной им лично сети корреспондентов и порой откровенных шпионов. В данной же статье мы хотим сместить фокус внимания в гораздо более низкие социальные слои, задавшись вопросом: а что знал о текущей войне простой российский обыватель из некоего условного «среднего класса», могущий и желающий тратить копеек десять на покупку информации? Ответ кажется простым: так как Россия и даже ее столица не находятся на оживленном перекрестке торговых путей, где просто сидя в портовой таверне можно получать достаточно много информации из разных мест, у наших предков оставался только один путь – читать газету «Санкт-Петербургские ведомости» (для жителей срединной России – ее московский клон, появившийся в 1756 г., а для экспатов – варианты на немецком и французском языках).
Регулярное чтение газеты на русском языке стало входить в привычку с 1720‐х гг., но до середины века круг любителей новостей был довольно узок, тираж «Ведомостей» не превышал 500 экземпляров в самый лучший год, а порой и снижался до 300. Настоящий всплеск читательского интереса был спровоцирован начавшейся в Европе осенью 1756 г. новой войной. В 1758 г. тираж газеты вышел на уровень порядка 900 экземпляров, а абсолютный максимум был достигнут через три года – чуть более тысячи экземпляров печаталось в первых месяцах 1761-го. Газета с начала боевых действий в Европе моментально перестроилась на военные рельсы и стала представлять собой настоящее «Зарубежное военное обозрение», отдав 90% площадей под новости «с фронтов». Бывали номера, где не проходило ни одного «штатского» материала, если не считать раздела объявлений.
Принцип верстки очередного выпуска, как можно судить по исследованию всего объема годового комплекта газеты, состоял в следующем. Поступившая в редакцию информация делилась на следующие категории по срочности и важности опубликования.
Экстра или вне категории: спущенные сверху новости о жизни императорского и великокняжеского дворов, реляции из Заграничной армии о взятии крупных городов и генеральных баталиях (для 1758 г. это только овладение Кенигсбергом и сражение при Цорндорфе), сообщения о спусках на воду линейных кораблей или военных учениях в присутствии коронованных особ, отдельные указы «для всеобщего известия», а также извещения о производствах в генеральском составе и уже совсем выборочно в среде штаб-офицеров.
I сорт: генеральные баталии и взятия крупных городов и крепостей иностранными армиями на прочих фронтах текущей войны, кончина особ королевских кровей (в 1758 г. мир покинули королева Испании, брат короля Пруссии и дочь короля Георга II), а также широко освещалось покушение на короля Португалии и его ранение.
II сорт: текущие сообщения о ходе военных действий в разных уголках света, о которых еще нельзя дать точную и обстоятельную реляцию, а также освещение войны на морях (выход/приход эскадры, морской бой, каперская война), плюс известия из стран нейтральных, но военно-политического характера.
III сорт: разная военная мелочь уровня локальных боестолкновений, движений отдельных корпусов, состояние и картины повседневной жизни иностранных армий (кроме прусской, если не считать «картинами жизни» поток сообщений о притеснениях силами оной разных неприятельственных прусскому королю немцев).
Партикулярный материал: «штатские» известия со всего мира, но также с выключением Пруссии (природные явления, дела религиозные, забавные факты и т. п.), да крайне невеликое количества заметок о русской жизни.
Объявления: принимались объявления от учреждений и частных лиц, преимущественно столичных и касающихся дел в Прибалтике и северо-западных регионах России, причем в эпоху Семилетней войны в газете печатали дословно то, что принес заказчик, а упорядочение формы и содержания поданного объявления началось только в конце 1760‐х гг. Из этого проистекает довольно разношерстный и чудной характер этой смеси, например, государственные учреждения подавали объявления одного характера («купим дрова»), но самого разного вида, языка и содержания.
Компоновка текущего номера осуществлялась довольно просто, ко второму году войны уже сложился шаблон действий. Материалами категории экстра и первых двух сортов последовательно заполняли площадь газеты начиная с лицевой страницы, а объявлениями – с конца. В оставшийся просвет для отдохновения читателя от сцен глобальной войны вставлялись одна-две партикулярные новости (причем срочность их доставки до публики не довлела над редактором), и если у Марса выдалась неделя совсем уж спокойная, то либо добивали белые места заметками третьего сорта, либо увеличивали объем объявлений.
В библиотеках хранятся настоящие каменные плиты подшивок годовых комплектов газеты. В бурых жестких обложках, спрессованные и прошитые суровейшими вервиями, лежат пожелтевшие листы с корявой и выцветшей печатью номерных выпусков и так называемых Прибавлений[767], куда включались материалы, не вошедшие по тем или иным причинам в основной номер. У каждого неофита-историка обнаружение этих залежей вызывает восторг: «Источник по Семилетней войне, да еще на русском, почитаем!», сменяющийся довольно быстро тягостным чувством. Картинка не вырисовывается… Нет понятного описания хода кампаний враждующих армий. Статьи в современном понимании там вообще отсутствуют. Русские газетчики не являлись «перьями» в понятии XIX в., они о ходе войны почти ничего не сочиняли сами, а только переводили иностранные сообщения и компилировали из них текущий номер. Они бы и рады были дать не калейдоскопическую картинку, а нормальное описание, например, осады Ольмюца 1758 г. от начала и до конца, но каждый день приходят еще более важные вести, а номер не резиновый… В итоге современный читатель, заинтересовавшийся, к примеру, достаточно живой январской заметкой о входе французской армии в город Бремен и боях с горожанами, далее остается без помощи, наедине с целым рядом вопросов: а что это вообще было? наступление? отступление? маневр? за кого вообще этот Бремен? вошли в январе, а когда вышли? и вышли ли вообще?.. Перед читателем желтеет плита из 1100 страниц комплекта за 1758 г. Как искать продолжение истории, ведь нет ни оглавления[768], ни сквозной нумерации, ни стройной логики в размещении материалов. Читателю, что современному, что из эпохи Семилетней войны, остается только надеяться, что редакция не бросит начатую тему, но далеко не всегда надежды сбывались: поток более важных новостей (а Цорндорф на порядок важнее какого-то Бремена) мог просто смыть начатую было тему, поднятую, если честно, в период зимней скуки в режиме большого увеличения маленького события.
Слово «перископ» в названии статьи далеко не случайно. Это устройство – единственный на подводной лодке источник визуальной информации об окружающем мире, ее монокулярный глаз. Точно так же петербуржская газета была единственным окошком в мир сражений и походов текущей войны для подавляющего числа россиян. Конечно, нельзя исключать, что кто-то из партикулярных людей почитывал иностранные газеты не по долгу информационной службы, а по своему интересу. Кажется достаточно вероятным, что жителю условной Риги можно было заказать популярную и информированную «Гамбургскую газету» на немецком или французском языке, но вряд ли число таких людей было велико. Эпистолярные же свидетельства очевидцев событий, как показала книга Д. А. Сдвижкова «Письма с Прусской войны», вообще ничего не проясняют, люди не вдаются в ход кампании или сражения, а пишут о своем, о личном. Тем более о ходе дел у австрийцев или положении шведов даже любопытствующий офицер ничего толком сказать не мог. «Была баталия, австрийцы победили, в честь чего у нас был молебен и трижды стреляли в воздух». Поэтому регулярная и единственная газета (вкупе с нерегулярными прибавлениями к оной) была самым настоящим перископом для обозрения из глубины континента событий на Рейне, в Нормандии, Силезии или Америке с Индией.
Но что же видел обыватель в сей оптический прибор? Как единогласно утверждают в своих мемуарах все подводники, в перископ видно плохо даже в идеальных условиях. Это монокуляр с заливаемой брызгами мутной системой линз и зеркал. Информацию, получаемую в боевых условиях через перископ, иначе как урывочной не назовешь. Глаз выхватывает какие-то фрагменты обстановки, и перископ тут же скрывается под водой. Так и читатель «Ведомостей» вместо стереопанорамы получал какие-то кванты света в виде коротеньких статеек без вводных слов и дальних выводов. Нужно было быть настоящим ценителем международной политики, чтобы держать в голове нити одновременно идущих больших кампаний или как минимум войны Пруссии с австрийцами, шведами и россиянами. Такие любители не перевелись и сегодня, а потому нами была проведена следующая операция: заплесневелая туша тысячестраничного бегемота 1758 г. была решительно разрублена по главным темам, а затем каждое сообщение было кассировано по хронологии. Далее, вооружившись современными знаниями, мы оценим, чем же «кормили» читателя наши и иностранные журналисты, каково было качество информирования о событиях на сухом и морском пути текущей войны.
1758 г. начался для российского читателя мрачно. Уже пришли ошеломительные новости о неожиданном отступлении армии Апраксина после выигранного сражения, о разгроме австрийцев при Лиссе (так тогда называлась Лейтенская баталия), о невероятном рассеянии франко-имперской армии в Саксонии, а также о том, что установившееся было перемирие в западной Германии нарушено, «произошли в конвенции некоторые несогласия», французские и союзные войска снова в состоянии войны. Пока в засыпанных снегом Судетах между австрийцами и пруссаками боевых действий не велось, а русская армия в Прибалтике не подавала о себе вестей, журналисты стали пристально вглядываться в события на полях ганноверских и прилегающих землях. У каждого перископа есть несколько режимов обзора: без увеличения, небольшое увеличение (1,5−2 раза) и сверхувеличение (6−8-кратное). Как вы понимаете, чем больше увеличение, тем ýже поле зрения. В случае с делами в Вестфалии, которые позже войдут в историю как «Зимнее контрнаступление союзной армии», был выбран режим большого увеличения. Русский читатель был погружаем в мирок маленьких немецких городков, мелькали такие названия, как Липпштадт, Хамм, Сез, Ульцен, осажденный Харбург (его наши современные писаки часто путают с Гамбургом), Ферден (а этот с французским Верденом), из какой-то Бедеркезы пишет человечек в ближайший информационный центр о своих важных проблемах: «Происходит во всех местах здешней земли падеж скота. Оный начался сперва в скоте рогатом, а после дошел и до лошадей, так что у многих зажиточных людей не осталось почти ни одной животины или лошади». В общем, надо было русскому человеку сперва раздобыть хорошую карту той части Германии, чтобы понимать, куда движется кампания. А двигалась она, увы, назад, к Рейну. Французы отступали в беспорядке, хотя и не понесли поражение, сражений больших не было.
С западногерманским филиалом Семилетней войны связана интересная российская медийная практика. Вполне естественно, что действия российской армии освещались нашими же перьями в комплиментарном духе. Так же было принято давать австро-прусские сражения глазами наших ближайших союзников. Прусская точка зрения на действия войск, на случившееся сражение или осаду к нашему читателю не допускалась. Канал из Берлина был запломбирован наглухо. За весь 1758 г. непосредственно из Пруссии было допущено до россиян всего несколько сообщений, да и те касались маловажных дел со шведами или имперцами. 14 июня из Берлина вышло сообщение иного плана, приведем его целиком: «Ожидая меж страхом и надеждой новостей об исходе предприятий в Моравии, получили мы вдруг трагическую весть о кончине 13 июня от апоплексического удара Его королевского Высочества принца Августа-Вильгельма на 36‐м году жизни»[769].
Но вернемся к французам. Если на дела с пруссаками русский человек смотрел в монокуляр, где ему показывали тщательно цензурированные картинки, то в отношении войны на Западе имелся стереоскопический подход: сообщения из Версаля чередовались с новостями из враждебных ему Ганновера и Брауншвейга, часто о ходе операций писали нейтралы. Это очень хорошо для составления объективной картины, согласитесь. Ну не мог французский журналист написать: «Прусские гусары нахватали изрядно телег и человек 250 французов в плен взяли», а человек из Хильдесхайма написал о том, что сам видел за городом, и послал в Альтону; там опубликовали, а в Петербурге перепечатали без нравственных мучений. Ведь в сущности никаких трений у российского двора с немецкими малыми княжествами не было, а французы «почитай и вовсе союзниками не являются»[770], а потому российские журналисты получили карт-бланш на опубликование самых неприятных для французов новостей, что читатель не иначе как за истинное благо должен воспринимать. Например, стычка в окрестностях Ульцена между французской и ганноверской кавалерией была донесена до нашего читателя следующим образом. Сперва сообщением из Гамбурга от 16 декабря 1757 г. было уведомлено о решительной победе французов и взятии ганноверского командующего в плен, а в следующем номере дан материал от 14 декабря из Альтхагена, где уверялось, что нет, это французы были разбиты, причем ценой незначительных потерь. С позиции послезнания верно второе сообщение. Также хотелось бы обратить ваше внимание на то, как тонко работает российский редактор: пришло два противоположных сообщения, обычное дело во время войны. Выбирать какое-то одно он не стал, и, чтобы не обвинили в шизофрении, французское ви´дение события дается как заметка газетчика, а версия из противоположного лагеря оформлена как частное сообщение выдуманного, полагаю, лица и названа «Экстракт письма знатного офицера, служащего при передовом войске Обсервационной армии».
К лету режим сверхувеличения был выключен, пошли серьезные дела, и мелкие стычки, порой с курьезными деталями и ценимым нами «ароматом эпохи», пропали со страниц петербуржской газеты. Причем были пропускаемы даже дела, вполне могущие претендовать на титулование сражением. Так, например, русские ничего не узнали о поражении французского корпуса Шевера 19 августа при Ресе, хотя французы сами все признали и осветили неудачу в своей прессе. Реляция о генеральном сражении 23 июня при Крефельде дана только французская. Тут что-то случилось с бинокулярным принципом, и ви´дение этого сражения с противоположной стороны в нашей газете не появилось, однако оно было дано в завуалированном виде как рассказ проезжавшего через Гаагу полковника ганноверской армии фон Редена. А между тем реляция, сочиненная в штабе принца Клермона, была дурна и объясняла проигрыш сражения нелепыми отговорками типа «по несказанному несчастью посланные с приказаниями офицеры заблудились, и подкрепление не успело подойти вовремя». Ей были недовольны сами французские офицеры, а Клермон был вскоре с поста снят и из армии удален.
С газетным делом связана одна долгоиграющая интрига, имевшая место на западном фронте. После разгрома при Росбахе 5 ноября 1757 г. франко-имперская армия рассыпалась по зимним квартирам и со страниц фридрихоцентричной историографии (это значительный сегмент рынка, а у немецких авторов главенствующий) просто исчезает. Также пропадает и принц Субиз, ибо больше он с пруссаками дел иметь не будет. Однако в реалиях 1758 г. все было не так. Всплытие Субиза началось достаточно несерьезно: журналисты откопали местоположение самого бывшего командующего: «Принц находится в городе Саверн, где есть увеселительный дом епископа Страсбургского[771], и будет вынужден пожить там некоторое время для поправления здоровья, весьма пострадавшего в трудную сию кампанию, хотя от полученной раны он совершенно исцелился». Проигрыш сражения не означал исчезновения союзнических обязательств перед Австрией, и вот с января начали появляться статейки с указанием мест и перечислением французских полков, стягивающихся в окрестности Франкфурта-на-Майне. Указывалось и назначение собираемого корпуса: поход в Богемию на соединение с австрийцами, командующий – принц Субиз. Замысел такой реально существовал! Журналисты абсолютно точно информировали публику о стратегических планах! Во французской армии вообще было принято много болтать, а в газетах все наболтанное печатать почти бесцензурно. С определенной периодичностью сообщения о собирании корпуса и выступлении Субиза в новый поход на пруссаков повторялись каждый месяц вплоть до середины лета. Так, 8 июня сообщалось: «Принц Субиз приедет в Ханау примерно к 11 июня, а в двадцатых числах его армия выступит к Донауверту, затем пойдет на Ингольштадт и через Амберг к богемскому Пильзену». Читатели приготовили карты южной Германии, чешско-баварского пограничья и сделали ставки, сильно ли побьет Фридрих принца, а также когда и где это произойдет. А между тем в плане операции давно случилась перемена, на этот раз хорошо таимая. Тогдашний министр иностранных дел Франции аббат Бернис уверяет, что автором идеи был он сам. Он уговорил австрийцев отказаться от корпуса Субиза численностью 24 000 человек, мол, все равно он погоды на фоне стотысячных армий не сделает. Затем, до последнего дня поддерживая в газетах видимость богемской направленности Субизовой группировки, бросить ее не на восток, а строго на север в беззащитный Гессен, пронзить его и выходить на тылы союзной армии, в ту пору уже оперирующей на западном берегу Рейна. Итог задумки в газетах выглядел так: короткое сообщение от 18 июля из Кельна о внезапном отходе армии союзников на восточный берег Рейна. Сообщение простое, не драматичное ни в едином слове, но рубежное: поставленная в ситуацию борьбы на два фронта, союзная армия, и ранее не имевшая численного превосходства, к дальнейшим наступательным действиям стала неспособна. Таким образом, в условиях открытого общего инфопространства[772] газета не только позволяла достоверно освещать ход военных действий, но и использовалась для дезинформации противника.
Попытка задержать наступление Субиза провалилась. Интересно, что известие о сражении 23 июля у Зандерсхаузена до русских читателей было доведено не в виде ликующей реляции из штаб-квартиры принца, а заметкой, начинающейся со слов «принятые меры к защите гессенской земли успеха не возымели». Причем известие сие в международные каналы обмена информацией попало из прусского Миндена, поэтому в нем численность армии союзных гессенцев преуменьшена, а французов преувеличена, примерно на треть в обе стороны. Поторопились наши журналисты! Пришлось в следующем номере давать французскую картину, с должным положительным настроем: «Пехота наша, а особливо полки Рогана, Бовуази и Рояль-Бавьер, выказали пред прочими отменную храбрость, наступая в штыки на неприятеля и обратив его в бегство. Принц Изенбург загнан в непроходимые места, корпус его рассеян и в крайнем беспорядке отступает, потеряв все свои пушки и много людей пленными».
Осенью кампания главной французской армии маршала Контада в Руре затухла как-то сама по себе, сообщения оттуда вместо перечисления взятых мест начали приобретать вид: «Вчера в полдень в Грефенбройхе поймали шпиона с подозрительными письмами и уже в четвертом часу повесили вместе с двумя солдатами и мясником: первых двух за кражу коровы, а мясника – за ее покупку. Господин де Контад за весьма нужное рассудил строгость применить, дабы тем восстановить добрую дисциплину». В Гессене же шли активные операции, сопровождаемые потоком новостей, такими как заметка из Касселя от 28 сентября: «Принц Субиз занял выгодное место на пригорках и простоял весь день с многочисленной артиллерией в ордере баталии. Слышно было и несколько пушечных выстрелов, однако до баталии дело не дошло, так как положение Субизова лагеря было весьма выгодно. Таким манером прошло два дня; выйти из города никто не смеет, а о приготовлениях к обороне писать запрещено, поэтому скажем лишь, что беспокойства изобразить пером невозможно. Ежели дойдет до баталии, то по всему виду оной способно быть у Винтеркастена, Карлсберга или у Вильгельмсталя, где вся союзная армия полумесяцем стоит». Журналист прогнозировал скорую баталию в 10−12 километрах северо-западнее города, но поторопился; оная состоялась только 10 октября, и войска к этому времени сместились на 16−18 километров северо-восточнее города к деревне Луттерберг. Прогноз формально не совсем верный, но на других фронтах Семилетней войны и такая точность была недостижима! Да, о грядущих баталиях писали, разогревали читателя, чтобы активней налетал на следующий номер, но исключительно в туманных выражениях, просто из расчета, что летом баталиям положено случаться чаще, чем зимой.
Прогнозисты вообще в тот год часто садились в лужу. «Французский полковник Фишер был привезен в Кассель совсем больной и ныне находится в доме французского губернатора. Говорят, что его сбросила лошадь и при этом наступила копытом на грудь, а другие сказывают, что он тяжело ранен в бою. Как бы то ни было, истинно то, что к выздоровлению его малую надежду имеют». А Фишер выздоровел и продолжил воевать! Или еще дуплет заметок: «Герцог Мальборо остался в Мюнстере по болезни, хотя доктора обнадеживают, что он скоро от нее освободится и сможет следовать дальше с армией». Это от 17 октября, а вот сообщение из следующего номера: «21 октября по всему Мюнстеру в течение двух часов звонили в колокола, так как английский генерал-аншеф герцог Мальборо от кровавого поноса скончался». Автору первичной заметки, наверное, стало неловко, а наш выпускающий редактор укорил себя за спешку в вопросе Мальборова здоровья.
Остаток года прошел на западном фронте в мелких делах. Иностранные газетчики совершенно правильно предположили, что Гессен французы будут удерживать, а на Рейне немного отойдут поближе к своим квартирам. Наши все это добросовестно перепечатали, напоследок в 93‐м выпуске повеселив публику сообщением, датированным 31 ноября; кто накосячил, переводчик, редактор или наборщики, – то останется навеки тайной. Вообще же смысловых ошибок в газете допущено достаточно немного для такого объема текста. Один раз французский Бельфортский полк обозвали Бедфордским (то есть обританили), другой раз отправили в поход 300-тысячный корпус вместо 30-тысячного, а в разделе объявлений Военная коллегия как-то раз запросила откликнуться желающих пошить 258 пар перчаток, озадачив публику сугубой ничтожностью заказа, но исправившись в следующем номере: нужно было 6258 пар.
Если по отношению к Франции нашим газетирам была дана свобода рук[773], а в отношении новостей о жизни Пруссии наложен почти что абсолютный запрет, то в освещении дел Великобритании все было довольно зыбко. Здесь выпускающий редактор и контролирующий его «цензор»[774] вдвоем долго кумекали над каждым словом. Британия находилась в коалиции с нашим прямым неприятелем, пускай английское оружие с российским ни разу скрещиваемо не бывало. Это надо было учитывать. Плюс 1757−1759 гг. в российско-британских отношениях были самыми холодными, страны балансировали на пороге войны на Балтике. При начале войны предполагали, что действия нашего флота по блокаде прусских берегов вызовут вмешательство Royal Navy, а в 1758 г. начали опасаться прорыва бесчинствующих английских каперов на Балтику; в следующем году Пруссия оказалась на грани поражения, но британские субсидии ей пошли в полную силу, английская сухопутная армия росла как на дрожжах, и публика всерьез ожидала каких-то горячих акций со стороны англичан. Второй сложный момент для отечественных компиляторов новостей был в том, что Лондон обладал лучшей журналистикой мира, и полностью игнорировать его было невозможно. Англичане писали много, умело и красиво, уже начав отходить от сжатого, информирующего, «телеграфного» стиля к журнальному – и в этом таилась ловушка. Конечно, сообщения о массовых самоубийствах изнасилованных женщин в занятом русской армией Мемеле отсеивались на уровне выбора статей к переводу, ясно, что это никто в печать не пропустил бы. Но вот в других материалах, иной раз Россию прямо и не упоминающих, могла затаиться каверза, пропуск которой в публику мог обернуться для газетчиков неприятностями. Поэтому, руководствуясь инструкцией Ведомостной экспедиции от 1748 г., предписывающей «в писании от всякого умствования и предосудительных экспрессий удерживаться, особливо что к предосуждению России или ее союзников касается», было решено на время конфликта игнорировать все, что пишут в Англии на тему русских дел, не пытаться отделить зерна от плевел и уж, упаси господь, не вступать в публичную дискуссию с многоголосым лаем британских перьев в сторону России. Вот про дела англичан с французами – это пожалуйста, взаимная трепка описывалась точно и достоверно, за исключением лишь тех экспрессивных абзацев, где английские авторы пускаются в свои обычные рассуждения о борьбе за свободу бриттов и прочих вольных народов от тирании французских королей. Вот эту лирику – крест-накрест, а информативную часть с описанием сражения у условного форта Тикондерога – в печать. Тем более статья радостная, французы там наваляли англичанам знатно. Сгорел Лондонский мост – и хорошо, тоже надо осветить происшествие. Голландские вопли о творящемся терроре на море также не упускать. А вот для чего русско-шведская эскадра пошла к датским проливам, пытаться объяснить публике не стоит, ибо можно зайти в умствованиях слишком далеко. Это пусть Коллегия иностранных дел выпускает манифест о защите свободы мореплавания, это их епархия.
В результате читатели не из Петербурга были ошарашены сообщением от 22 июля, что «прибыл к Копенгагену и стал на якорь российский императорский флот, соединившийся с королевско-шведской эскадрой. Соединенный флот состоит из 39 вымпелов, из которых девять шведских, а все остальные российские». Сообщение единственное на эту тему и без всякой мотивационной, вводной части. Конечно, кронштадтские жены и вообще близкие к флоту люди все понимали – эскадру не гоняют к Копенгагену просто на учения и пушки заряжены не холостыми зарядами. Ну а для москвичей, я думаю, само выражение «русско-шведская эскадра» заставило протереть глаза. Вот это новинка, вот это переворот альянсов, кто бы мог такое предположить лет пять назад! Хотя если читать газету внимательно, то можно отметить одну проскользнувшую в начале года заметочку из Лондона от 6 января, где написано следующее: «Сверх предназначенного к отправке в Германию войска двор принял решение отправить и сильную эскадру в немецкие моря для подкрепления ведущихся на сухом пути действий союзных войск. Работы над вооружением немалого числа военных кораблей ведутся как в шабашные часы, так и в воскресные дни». Это могло русскую публику насторожить, потому что «Германия» и «немецкие моря» есть определения довольно широкие, а в союзниках Англии значатся не только нам малоинтересные гессенцы-ганноверцы, но и король прусский.
Дела англичан с французами освещались очень обильно, не было номера «Ведомостей» без британского уголка. Даже если на суше или море за неделю ничего не происходило, а из колоний не приходило ни слова, нашим редакторам находилось о чем поведать, рассказать, чем живет наш главный внешнеэкономический партнер. А жила Англия тем, что называется «переход на военные рельсы», настоящий переход, не прошлогодние вялые попытки как-нибудь выиграть начатую войну без мобилизации, одним флотом мирного времени, германскими наемниками да отрядами американских ополченцев. Пресса в тот момент еще не устала от войны, оппозиция не выдвигала лозунгов мира или хотя бы ограничения войны, поэтому, если позволите высказаться в советском стиле, в газетах развертывалась широкая панорама сражающейся страны, напрягающей все усилия на сухом и морском пути к победе: «Не найти почти что примера в английской истории, когда б все члены правительства меж собой столь согласны были. Известно, что англичане охотно дают потребное для войны иждивение, когда она с успехом ведется, а в противном случае весьма ропщут. Но ныне не так все происходит: невзирая на то, что надежды их не исполнились, невзирая на то, что издержаны напрасно многие миллионы, невзирая на то, что национальный долг возрос до 90 миллионов, каждый готов давать деньги для войны». Какой прекрасный образец военной пропаганды: четкий, ритмичный слог, все направлено на вселение бодрости во времена военных неудач.
От сухопутной войны в Европе Великобритания уклонялась как могла. В 1757 г. на защиту Ганновера и немецких союзных княжеств не был послан ни один британский солдат. В результате Ганновер и все немецкие союзные княжества были оккупированы. Финансовыми вливаниями на рубеже 1757–1758 гг. удалось союзную армию реанимировать и снова отправить в поход, оказавшийся поразительно успешным. При этом в составе побеждающей армии снова не было ни одного солдата с Острова. В Лондоне тянули с этим как могли, предложив союзникам еще больше денег и химерическую идею нанесения Франции ударов путем амфибийных операций на побережье Ла-Манша. Это не решительная «Нормандия-1944», но и не однодневка «Дьепп-1942», а что-то среднее. Именно на этих операциях, проводящихся прямо за порогом собственного дома, британская пресса сфокусировала весь интерес, ну а наша отставала только на временной лаг между выходом из лондонской типографии свежего номера с горячими новостями и доставкой оного на одном из сотен английских судов, идущих в то лето к Петербургу потоком. Написание истории этих операций (сейчас их именуют «рейдами») выходит за рамки данного эссе, но отмечу, что газетные описания весьма квалифицированы и, если позволите так выразиться, правдивы. Чем отличается «Лондонская газета» 1758 г. от вышедшей уже в 1763‐м там же книги «История недавней войны», составленной почти что исключительно из газетных сообщений? Лишь тем, что в книге редактор-составитель вылил прочь весь «туман войны», все догадки и предположения, которым в газетных заметках несть числа.
В начале года еще поговаривали об отправке корпуса английских войск в состав Обсервационной армии, но довольно неопределенно, дескать, «господин Питт тому противится и угрожает даже отставкой». Наконец, 7 марта из Гааги подали первый сигнал, куда клонятся намерения англичан: «В Британии делают большие приготовления к начатию будущей кампании. Обнадеживают, что они намерены учинить предприятие против французских берегов не позднее 15 апреля». В принципе, операция в широком смысле действительно началась в середине апреля, именно тогда командиры предназначенных к действию батальонов и эскадронов получили приказы собирать вещи и вести свои части к местам погрузки, откуда они отплывут 1 июня. Получив такое направление, газетчики настороженно вслушивались в «эфир» и от напряжения порой допускали фальстарт: «Пронесся слух, что англичане высадились на французском побережье. Одни сказывают, что предприятие учинено на острове Йе, а другие – что на острове Ре. Даже если это и правда, однако дóлжно признавать сие больше за обманный маневр с целью скрыть свои истинные намерения», – писали из Парижа 10 апреля. Высадка-то на самом деле была, но силами одной роты для разорения крепостного строительства. Взяв восьмерых пленных, англичане ушли. Из Лондона 21 апреля вышло почти что официальное сообщение: «Лорд Энсон поднял флаг на стопушечном корабле „Роял Георг“, дабы с эскадрой произвести в действо некое морское предприятие. На остров Уайт приказано перевезти 16 полков под командованием генерал-лейтенанта герцога Мальборо и три батальона пешей гвардии под началом генерал-майора Дурия». Корпус войск на лежащем в центре Ла-Манша острове может иметь своей целью только нормандское или бретанское побережье. Таким образом отпали ранее звучавшие предположения об атаке Тулона или Рошфора, а далекий колониальный поход из вероятных целей читателями был исключен новостью от 28 апреля: «На Темзе строят суда совершенно нового образца для своза войск на берег по мелководью. На каждом таком судне могут размещаться по двадцать солдат и столько же гребцов». На рост тревожных новостей Версаль отреагировал официальными заявлениями о полной готовности приморских крепостей и городов отразить любую атаку. Ни один батальон не будет выведен из состава Рейнской армии. В Голландии 13 мая предавались размышлениям: «15 000 человек назначенного в экспедицию войска перевезены на остров Уайт, и транспортные суда уже на рейде того острова стоят. Таким образом, скоро мы услышим о выходе в море английского флота. Предпринимаемая экспедиция достойна пристального внимания еще и потому, что и поныне неизвестна ее цель». Армада нависла над северным побережьем Франции, но где и когда будет нанесен удар… Примечательно, что войска концентрировали на малонаселенном острове, возможно, в целях сохранения объекта операции в секрете, лишь кавалерию пришлось грузить в Портсмуте с оборудованных причалов. Коллеги-журналисты из Лондона вторили голландцам 17 мая: «Пехоты и кавалерии будет до 17 000 человек, за ними следует многочисленная артиллерия и девять рот гусар. Главную команду имеет дюк де Марльборуг, а цель экспедиции по сей день в тайне содержится».
Напряжение разрешилось лондонским сообщением от 9 июня, а затем ему наперебой начали вторить газеты всей Европы.
В адмиралтейство сегодня утром пришло известие, что английская эскадра под командованием адмирала Хоука прибыла к французскому берегу вместе с транспортными судами и плоскодонными ботами. Сухопутное войско 6 июня в десять часов утра без значимого сопротивления высадилось в Канкале, что от Сен-Мало почти в семи милях. Более пока ничего не известно. Сколь много мы довольны первой ведомостью, столь нетерпеливо ожидаем последующих. Находится ли гранд-флит Энсона также в Канкальском заливе, мы не знаем. Говорят, что он был у Бреста, и будто высадил некоторое количество войск в Морле, но Канкаль и Брест разделяют сто английских миль, соответственно, войску туда маршировать слишком далеко.
Английский флот пристал к бретанским берегам у Сен-Мало и навел на тамошних жителей огромный страх. Полагают, что это эскадра адмирала Хоука, а не главный флот Энсона. В других известиях поминается мыс или порт Канкаль, что в нескольких милях от Сен-Мало; возможно, что англичане высадились там, дабы обойти имеющиеся с морской стороны батареи и атаковать город с сухого пути, где оборона слабее.
Насколько известно, англичане высадились в Канкале, что в четырех милях от Сен-Мало. А понеже высажено всего 12 000 человек, то во Франции надеются, что хранители берегов с приданными регулярными войсками учинят им довольный отпор.
Так выяснилась первая цель – Сен-Мало; однако, разорив окрестности и потопив в незащищенной части гавани несколько десятков торговых судов без разбора их национальной принадлежности, английские войска удалились на свои корабли. Снова начались гадания по косвенным признакам и слухам да по появлению на горизонте скоплений мачт то там то сям. Всего таких высадок англичанами было произведено три, описание их хода вне темы этого эссе. Практически все лето и начало осени 1758 г. российские милитари-фрики с волнением открывали новые номера «Ведомостей», где военкоры всех мастей не скупились если не на описание реальных событий, то хотя бы на транслирование из разных нервных узлов европейского инфополя рассуждений о новых ходах англичан и возможных ответах французов. Кончилось «разъезжание англичан у французских берегов» в местечке Сен-Каст, где им 15 сентября прижали хвост и основательно потрепали. Удивительно, но британцев в общем-то предупреждали, причем из Парижа, выпуском газеты от 21 августа: «Гарнизонам из Кана, Байе, Кутанса и Авранша приказано идти к Сен-Ло, где будет сборное место всех войск, назначенных действовать против английских десантов. Также и стоящей у Дюнкерка гвардии велено быть в полной готовности к походу в Нижнюю Нормандию, куда часть кавалерии уже отправилась». Сборное место у Сен-Ло? «Да это французская газетная утка, значит, там точно никого не будет» – наверное, так рассуждали англичане, выбирая место для последнего рейда, и высадились там неподалеку, за что и поплатились. В Лондоне 22 сентября признали неудачу, но пока сопроводили неприятное известие хорохорческим враньем «мы вам еще покажем, ведется подготовка к новой высадке». На самом деле к десантным предприятиям на побережье Франции англичане вернутся только в середине 1762 г. В принципе, газетное сообщение не равно официальному заявлению, но 7 октября в Лондоне вышла достаточно пространная статья, где утверждалось, что в результате постразгромных совещаний представителей армии, флота и правительства «господин Питт объявил, что войска и флот более не будут посылаться для нападения на французские берега».
Океанская и колониальная война Великобритании у редакции «Ведомостей» не вызывала столь пристального интереса, как действия англичан в Европе. О значимых событиях сообщалось, но очень сухо, без попытки закрутить сериальный детектив, чтобы человек регулярно заглядывал в академическую лавку за следующим выпуском. Романтика моря и экзотика колоний не трогали русские сердца. Индейцы, заполонившие в следующем веке книжные страницы, вообще помянуты ровно один раз: «Шерокейский народ со своим князьком начал неприятельски поступать против французов». Порой допускались серьезные ошибки, так, например, сразу после Нового года в Петербурге опубликовали пакет новостей из Неаполитанского королевства, а там, в частности, говорилось, что «перед Мессинским заливом англичане потеряли не только большой 80-пушечный корабль с 1100 человек экипажа, но и два отличных фрегата, шедших из Мальтийского моря в Англию». Крупных военных кораблей англичане в Средиземном море не теряли, перепроверить это сообщение через английские источники не представляло особого труда, но тут поторопились выпустить в печать необоснованное утверждение. Единственным оправданием может быть зимнее время, когда коммуникация с Британией становилась сложнее обычного.
Основной морской интригой для английской журналистики было узнать/угадать цель назначения собираемых то тут, то там эскадр. Очевидно, что утаить сбор и вооружение массы судов адмиралтейству не удавалось (и нет уверенности, что оно вообще пыталось этого достичь), поэтому каждый месяц появлялась статья с составом эскадры адмирала такого-то, единственное, не всегда удавалось сообщить читателю цель похода. Французы же в таких ситуациях не гнушались откровенной дезинформацией, что понижало авторитет их газетчиков. Например, в марте – апреле анонимный корреспондент, якобы находящийся в гуще событий, посылал в Париж из портов атлантического побережья много заметок следующего плана: «Вооружаемый в Бресте и Рошфоре флот должен быть в готовности к началу апреля. Оный состоит из тридцати шести линейных кораблей, девяти фрегатов, пяти бомбардирских галиотов и четырех брандеров. Кроме пяти-шести тысяч солдат морской пехоты приказано взять на борт еще шесть тысяч сухопутного войска, при котором находиться будет много искусных инженеров. Куда оный флот назначен, пока остается под вопросом; более всего склоняются к тому, что оный имеет произвести в действие некоторое предприятие в Европе». Это вранье от начала до конца. В указанных портах вооружались эскадры для Луисбурга, вышедшие из Рошфора 9 марта, а из Бреста 4 апреля 1758 г. Количество судов и войск в заметке преувеличено втрое; видимо, не имея возможности утаить мешкотные приготовления, французы попытались врага хотя бы запугать. Уместно отметить, что новости от Луисбурга в Европу приходили быстрее, чем из Испании в Петербург: например, о высадке там англичан 8 июня во Франции напечатали уже 11 июля. Реляция была донельзя завирательской: «Противник был встречен жестоким огнем, от которого потерял до 1200 человек… с нашей стороны оказано было наивозможнейшее сопротивление, но под конец пришлось отступить в Луисбург, где делаются к обороне надлежащие приготовления. При высадке потеряно с нашей стороны убитыми и ранеными 150 человек». Реальные потери англичан при высадке составили 109 человек убитыми, ранеными и утонувшими. Французов взято в плен 75 и насчитано до 50 убитых. Составители реляций в любую эпоху перед лицом поражения теряют разум и придумывают одно и то же: после устроенной противнику кровавой бойни наши доблестные войска спрямляют линию фронта обратным наступлением. Фундамент луисбургской инфокампании был заложен, однако бурные события этого лета на европейском театре военных действий сразу же вытеснили Канаду со страниц «Ведомостей», а когда появилась свободная щелочка, то крепость уже и сдалась…
Некоторые сообщения формата [состав эскадры] + [командующий] + [цель назначения] по нынешним меркам иначе как разглашением военной тайны не назовешь. Например, сообщение в «Лондонской газете» от 22 сентября: «В Портсмуте повелено вооружить семь линейных кораблей и три бомб-кетчера, командовать ими будет командор Кеппел; считают, что сия эскадра учинит нападение на остров Горé у сенегальских берегов». Все – сущая правда. Но вот ведь до чего коварны открытые источники: все переплетено, тут кусочек правды, здесь ниточка лжи, поди разберись, а распоряжаться и принимать меры надо здесь и сейчас. Продажного агента можно разоблачить, источник перепроверить, а газета коллективна и анонимна, поэтому непонятно, кто дает информацию. «Вторая морская экспедиция отправлена будет против Мартиники, Тобаго, Доминго, Сент-Люсии, Сент-Винсента и прочих карибских островов. Определенными для оной полками командует генерал Гобзон, а эскадрой – коммодор Гугес». Это тоже верное известие о предприятии, вошедшем в историю славного 1759 г. как экспедиция Баррингтона, заменившего скончавшегося «Гобзона» (генерала Перегрина Хопсона). Забавно, что ему с коммодором Хьюзом удалось овладеть островом только из категории «прочие», а именно Гваделупой. Иногда доверие к газетным сообщениям могло привести к финансовым потерям у читателей. Поступило сообщение из Гааги: «Заподлинно объявляют, что французская эскадра из двадцати военных кораблей появилась у Коромандельского берега с целью осады Мадраса. Весьма сомнительно, что сей город долго сможет сопротивляться ввиду превосходства французов в силах. У англичан только семь линейных кораблей, с которыми они до прихода сикурса из Европы не в состоянии обороняться». Сразу дадим справку: англичане в главном городе Британской Ост-Индской компании прихода подкреплений из Европы дождались и успешно выдержали осаду! А люди, избавившиеся от бумаг компании под впечатлением вышеприведенной аналитики, о том впоследствии пожалели.
Во всех странах поражения и военные неурядицы объясняются чем угодно, только не духом и моральным обликом собственных солдат. Это святое, это выносят на публику лишь в крайних случаях. Персоналии командующих тоже обсуждать нельзя, никаких оценок не дозволено делать даже под сообщением о снятии с поста. Карл Лотарингский после погрома в Силезии в декабре 1757 г. был от должности главнокомандующего отрешен навсегда, однако параллельно «в Вене и Праге опубликован указ, гласящий, что двор доволен поведением и распоряжениями Его королевского Высочества герцога Карла и под жестоким истязанием запрещает говорить кому-либо что-то непристойное о сем принце». Тем не менее очень редко, но исключения случались. Таких моментов в «Ведомостях» 1758 г. мною обнаружено три. В апреле был напечатан австрийский указ о серьезной перестройке всего обозного дела, о наведении там нужного порядка и приведены были примеры творимых беспорядков, которые искоренить следует. Затем 2 (13) сентября появился знаменитый укорительный указ Елизаветы Петровны о цорндорфских пьяницах, всем известный, не секретный, его зачитывали во всех полках, но напечатан «во всенародное известие» он тогда не был. Зато вышла статья анонимного автора с новым, уже третьим по счету рассказом о цорндорфском сражении. Ничего нового там нет, довольно скучная шаблонная статья. О ее существовании мало кто знает даже сейчас. Во-первых, она вышла не в основном номере, а в Прибавлении (и в годовую подшивку не попала), во-вторых, текст не является оригинальной реляцией от очевидца событий, а потому в оборот историками справедливо не вводился, ее нет и в «Сборнике документов» Коробкова. В-третьих, она ничего не добавляет к уже известному. Наконец, она не оцифрована: гуглинг по характерным только для нее оборотам результатов не дал. Но там есть один абзац, который в момент первого ознакомления заставил в изумлении прыснуть чаем на стол. Уже в конце статьи, когда читатель начинает дремать, анонимный автор в легкой манере «ах да, чуть не забыл» пишет, что на берлинские враки о бесчеловечном поведении наших солдат можем честно сказать: да, крестьян кончали, да, детей и женщин тоже пускали в расход. А чего они делают в армейском обозе? а зачем с оружием кроются по лесам? а зачем нападают на отставших солдат? Нашим «и без того весьма раздраженным войскам» в таких случаях приходилось обращаться с ними круто, но виноват прусский король, мобилизовавший всю округу, отчего «пришлось искоренять сих новых неприятелей», и вообще, вы вон сами в Саксонии гораздо худшие вещи творите, о чем «Ведомости» круглый год сообщают. Третьим случаем публичной самокритики стала статья, опубликованная в Лондоне 3 октября 1758 г. и повествующая о переходе британского конвоя с Ямайки в Англию: «На кораблях возникла нехватка питьевой воды, поэтому послано было к берегам острова Эспаньола несколько крупных ботов для наполнения бочек. На берегах эспаньольских команды оных чинили великие продерзости. Дружественные испанские жители сперва показали им места, где можно набрать воды, а экипажи в ответ похищали у них скот, забивали его на мясо и местных жителей грабили. Испанцы теперь будут иметь совершенно дурное представление об английском народе, а мадридский двор получит право приносить серьезные жалобы. Некоторые бунтовщики доставлены в Англию в кандалах. Сие известие двору весьма неприятно, и нет сомнений, что за выказанные испанцам оскорбления помянутые люди получат смертные приговоры».
К нашему сожалению, австрийская политика в плане публичного освещения собственных военных усилий была в изучаемый момент очень жесткой и лаконичной. Новости из императорско-королевской армии можно назвать одними из скучнейших образцов военных реляций. Конечно, сии пиесы и не для развлечения обывателя писались, но историкам обидно. Венским независимым газетчикам тоже разгуляться не давали, цензурируя каждое слово. Война в 1758 г. велась на австрийских землях, поэтому никакой сети нейтральных информаторов, как в лоскутной западной Германии, тут не возникло. Австрийцев можно понять: страна эту войну на начало 1758 г. совершенно точно не выигрывала, испытывая чудовищные удары прусской армии, передышку между которыми дала лишь многоснежная зима, заблокировавшая перевалы в Судетах. Австрия проживала свой 1942 г., когда на карту было поставлено само существование государства, враг был еще силен и собирался открыть новую кампанию в наступательном стиле. Поэтому все военные сообщения у австрийцев были крайне суровы. Недавно разоблачили супершпиона Менцеля, работавшего хотя и в дрезденской правительственной канцелярии, но сливавшего все доверенные саксонцам секреты Фридриху II. Судя по осведомленности последнего о военных усилиях Австрии, этот шпион был не единственным. Поэтому все выпускаемые в прессу сообщения многократно изучались с лупой с целью не дать противнику ни бита ценной информации: «Корпус генерала Кампителли прошел через Нойдорф». Ни состава корпуса, ни цели следования, ни даты прохождения… Новость стерильная, причем выпущенная, наверное, спустя две недели после прохода, чтобы противник в Нойдорфе точно никого не застал. Дальше только Совинформбюро 1942 г. со своим фирменным «части генерала К. на Н-ском направлении…».
Радостных вестей Вена не генерировала уже с декабря прошлого, 1757 г. Рождество переживающему за своих союзников российскому читателю было испорчено лаконичным сообщением, приведем его для примера целиком: «Из Бреславля получено неприятное известие, что непрестанно продолжавшимся бомбардированием неприятель подорвал городские пороховые магазины и по сему приключению наш гарнизон принýжден был сдаться на капитуляцию 21 декабря». В оставленной Силезии у австрийцев продолжал обороняться лишь один город-крепость Швейдниц. Его пруссаки зимой блокировали, а как только снег начал таять, нетерпеливый прусский король распорядился начать осаду. В принципе, и комендант, и гофкригсрат понимали, что оказать помощь извне невозможно, Швейдниц должен как можно дольше приковывать к себе пруссаков, а затем с почетом сдаться. Но когда осада началась настоящим образом, какие-то инициативные офицеры в Вене решили прибегнуть к помощи газетчиков. Мы не знаем, в каком формате происходили их встречи, как они коммуницировали, как вообще выглядел интерфейс между «Венским ежедневником» и штабными чинами, но 8 марта появилась статейка, в которой говорилось, что «с нашей стороны приказано корпусу из 50 000 человек поспешать на помощь Швейдницу, чтобы тем самым уничтожить прусское предприятие». Надо ли говорить, что после зимних погромов во всей австрийской армии столько здоровых людей и не сыскалось бы, не говоря уж об их готовности выступить для деблокады. В итоге ни один полк не шевельнулся, а Швейдниц вскоре благополучно капитулировал. Всем стало стыдно, и больше таким профанированием своего главного печатного органа австрийцы не занимались.
В апреле редакция наших «Ведомостей» перевела на русский язык и напечатала два объемных указа Марии Терезии, касающиеся упорядочения дел в обозах австрийской армии. Такого рода служебная иностранная документация ранее у нас не издавалась, и можно предположить некоторую степень удивленности публики. Впрочем, той весной российская армия не генерировала вообще никаких новостей, так что для заполнения пустоты можно дать и такого рода продукцию. Текст начинался констатацией творящихся беспорядков. «Понеже искусство уже довольно показало, какие вредительные непорядки‚ замешательства и наглости в армейских обозах на походах происходят, и что причина тому приписывается не токмо чрезмерному числу телег и фур, кои офицерам к собственному разорению‚ а землям к чувствительной тягости были, но и что сие бедствие главнейше происходит от того, что поход в ненадлежащем порядке чинится… рассуждая, что зло глубоко укоренилось, необходимость требует всякие средства употребить, чтобы происходившие доныне непорядки строгостью прекратить… погонщиков и господских людей, отлучившихся от телег в сторону на более чем 20 шагов без исследования причин на месте вешать… равномерно поступать с солдатами и маркитантскими женами, пойманными на кражах по полям и деревням». Как мне кажется, австрийский приказ «Ни шагу в сторону» для российской партикулярной публики был опубликован совершенно точно в связи с остро переживаемой недавней катастрофой апраксинского похода в Восточную Пруссию, провалившегося по причине расстройства системы снабжения и всеобозного хаоса. Использованные обороты речи показались автору чем-то смутно знакомым, и вот оно найдено: «Испытание через последние марши показало, коим образом непорядки, являющиеся в полковых обозах причиняют во всех учреждениях большие препятствия… чтобы находящиеся при обозах люди по сторонам не шатались, иметь от каждой бригады по одному унтер-офицеру и десяток донских казаков… а самовольно отлучающихся от обозов и шатающихся по сторонам брать под караул». Это инструкция П. А. Румянцева начальнику дивизионного обоза от 10 (21) июня 1758 г. Читал Петр Александрович австрийские произведения, точно читал, и по времени как раз подходит, чтобы получить почтой из столицы новинку.
Так как официальные австрийские сводки выходили редко, а партикулярные люди писать в газету об армейских делах не дерзали, журналистам приходилось хвататься буквально за крохи. Так, 25 марта появилось следующее сообщение: «Достоверные пассажиры одного дилижанса рассказывали, что при Тратенау между нашими войсками и пруссаками происходило сильное сражение, выигранное императорско-королевской армией». Никакого не только сражения, но даже стычки гусар в том районе в указанное время история Семилетней войны не знает. После сдачи Швейдница российский читатель приготовился к новым бедам. Весной Фридрих II запланировал бросок главной армии в Моравию, а брата Генриха с меньшим корпусом попросил сковывать австрийцев в Богемии. В связи с этим были осуществлены мероприятия для введения противника в заблуждение. Штаб-квартира австрийской армии заметила эти движения и 22 апреля спустила в газету следующий текст: «Стоящее по саксонским горам неприятельское войско получило приказ быть в готовности к походу. После чего в Дрездене делать шанцы перестали, а полк Финка вышел из города. Дороги на Цвиккау починивают, а через реку Чопау наведено много широких мостов». Тут мы имеем дело с чистым лабораторным опытом успешного введения противника в заблуждение обманными движениями на пассивном направлении. Фридрих отправил 5 и 16 апреля письма в Дрезден брату, чтобы тот изображал активность: «Дай распространиться слуху, что в этом году мы будем придерживаться плана прошлой кампании… попробуй сделать вид, что собираешь множество телег под перевозку провизии и фуража в Богемию, чтобы австрийцы на сию видимость купились и тем самым еще больше отдалились от понимания наших истинных намерений». Австрийцы встревоженно заметили все, что им показали, а меж тем главная прусская армия нанесла внезапный удар на Ольмюц, что в 350 километрах восточнее Дрездена.
Летом читающая публика столкнулась с ранее невиданной практикой закрытия почтового сообщения одной из воюющих армий. Окружив Ольмюц, Фридрих запретил на время осады осуществлять партикулярную переписку всем своим военнослужащим. Операция у пруссаков держалась «на тоненького», и тут мог повредить какой-нибудь штришок из перехваченного венгерскими гусарами мешка с письмами домой, типа «послезавтра ожидаем конвой» или «с этой стороны у нас совсем мало войск». В нейтральных узловых точках информационного обмена изнывали, получая раз в неделю две наисушайшие официальные реляции из противоборствующих лагерей. В Гамбурге 29 мая отмечали: «В свежих сообщениях из Берлина и Силезии нет ничего о королевской армии, да и нечего ожидать, пока что-то не случится. Все нови´зны о событиях в Моравии, рассеиваемые в народе из приватных писем, состоят только из пустой болтовни». Этому вторили с другого берега Эльбы, из датской Альтоны, 6 июня: «С прусской стороны о состоянии дел в Моравии ничего не сообщается, да и в партикулярных письмах из Силезии о том совсем не упоминают. Молчание сие почитать можно за важный пункт в прусской военной системе. Тому сам король подает пример. Сей государь недавно писал маркизу д’Аржану о разных невоенных делах, и письмо окончил следующей фразой: „Я бы охотно сообщил вам кое-что новое о моих операциях, да только накрепко приказано полтора месяца об армейских делах ничего и никому не писать“. Тому подтверждением одно партикулярное письмо из Нейсе, где говорится, что всей армии, от солдата до генерала, под страхом смертной казни запрещено писать что-либо в другие места».
Осада шла, как обычно идут осады (обстрелы, апроши, вылазки). Австрийцы прогнозов не давали, а прусский канал передачи информации, как мы уже упоминали, был для россиян заблокирован. И вдруг случилось чудо! Очередная австрийская реляция от 2 июля начиналась совершенно буднично какими-то мутными и неинтересными для русского читателя сведениями об обнаруженном прусском конвое, его атаковании, о ночном переходе австрийской армии по не обозначенным на карте буеракам, но завершалась поистине прекрасно: «Внезапное приближение австрийской армии и причиненный обозу чувствительный вред в такое смятение неприятеля привели, что он, не выжидая уже более ничего, минувшей ночью с крайней скоропостижностью осаду Ольмюца снял». Вот так, после полугода поражений, отступлений, тревог и неопределенностей поступила первая по-настоящему хорошая новость из стана наших ближайших союзников. Оная была провозглашена в Санкт-Петербурге газетой 14 июля, а то с декабря прошлого года было как-то совсем тяжело ее читать. У австрийцев немного отпустило внутренний зажим, и они стали свободнее писать о разных мелких акциях, не удостоившихся внимания историков за неотложением в архивах каких-либо бумаг. Приведен, в частности, экстракт письма австрийского офицера из корпуса минеров: «13 июля был послан к прусскому городу Плессу деташамент. Нашей задачей было захватить соль, которую пруссаки хотели вывезти в крепость Козель. Мы подошли к городу на рассвете и загнали часть пруссаков в построенный в городе редут. Те, кто укрыться там не успел, бросились бежать через задние городские ворота. Мы нагнали их у леса и преследовали в непрестанных схватках две мили, а далее они уже совсем рассеяны были. В полдень возвратились мы в город, где затем прожили целую неделю, понемногу вывозя соль общей стоимостью 29 312 гульденов. Там же в добычу нам досталось 46 047 гульденов, которые город с округой королю прусскому заплатить должны были».
Сентябрь и октябрь прошли у нас под девизом «Скоро у австрияков сражению быть», так как австрийские и прусские войска кружили друг вокруг друга в предельной близости. И вот 15 октября специальный гонец, полковник граф Пеллегрини, выехал к российскому двору из ворот имения Китлиц с известием о виктории при Гохкирхе и 31 октября его доставил на берега Невы. На следующий день снова радость – к французскому послу маркизу Лопиталю пришла новость о победе принца Субиза при Луттерберге. Ради дуэта союзных побед в Петербурге был выпущен довольно пухлый буклет с подробными (но крайне занудными) описаниями баталий. Того же 31 октября наш генерал Пальменбах написал Фермору, что Кольберг взять ему не удалось и он отходит от города. Российская кампания 1758 г. завершилась. Но публике показалось, что неиллюзорный успех австрийского оружия («102 трофейных орудия и 30 знамен») должен быть как-то развиваем далее, ноябрь в Саксонии обещал быть горячим. Газеты подогревали интерес, например Нюрнберг сообщал через неделю после баталии: «До одержанной графом Дауном победы при Гохкирхе столь мало было надежд освободить Саксонию, что командующий имперской армией принц Цвейбрюккен уже было разослал циркулярное письмо по городам Франконии с требованием предоставить ему зимние квартиры. Однако ныне оба военачальника приняли решение кампанию продолжать и действовать соединенными силами, дабы максимально использовать успех сей славной баталии». Но в ноябре случился такой подвыверт войны, который мало кто ожидал. Газеты пророчили либо прогон прусской армии до Силезии, либо осаду Дрездена, а может, и то и другое. Действительно, 1 ноября армия Фридриха под давлением противника перешла пограничную между Саксонией и Силезией реку. Однако вместо осады случилась катастрофа: «В ночь на 10 ноября комендант несчастного города Дрездена учинил такое бесчеловечие, которому не найти примера не то что у христиан, но даже у самых лютейших варваров. Сперва приказал он наполнить дома в предместьях порохом и соломой, а жителям не только запретил выходить на улицу под угрозой смерти, но даже выглядывать в окна, за что было обещано стрелять по ним. В третьем часу ночи был дан сигнал пушечным выстрелом, и тут же разъярившиеся солдаты прибежали со всех сторон с факелами, поджигая стоящие на старом гласисе дома». Сожжение предместий обычное дело, это преддверие формальной осады, подумали петербуржские обыватели. Ждем-с. Но вместо журнала осады получили датированную 22 ноября новость, своей жестяной сухостью напомнившую печальные моменты начала года: «Кампания нынешнего года в Саксонии завершена совершенно. Позавчера главная австрийская квартира еще была в Берггисхюбеле, но полагают, что полки Дауновой армии на днях вступят в Зацский, Лейтмерицский и Юнг-Бунцлавские округа. Хотя в эту кампанию оба наших предприятия – против Дрездена и Нейсе – были неудачны, однако сейчас делаются все приготовления, чтобы в следующем году заблаговременно начать кампанию двумя армиями».
Описание действий шведской армии с самого начала года не подавало отечественному читателю ни малейшего повода для оптимизма.
Спокойное пребывание армии на зимних квартирах зависело только от состояния окруженных топкими болотами рек Пены и Требель, и оное ныне сделалось тревожным, ибо незадолго перед Рождеством ударил такой необычайный мороз, что конница начала свободно переходить Пену по льду. Поэтому расположенные на помянутых реках города Анклам, Деммин и другие места защищать стало невозможно.
В город Висмар вошло 3000 человек прусского войска. На Росток наложено контрибуции 100 000 талеров, на Гюстров 80 000 и на Рыбниц 20 000 талеров.
Фельдмаршал пишет, что, прибыв в Штральзунд, застал он в городе лишь небольшую часть армии, а остальная ретировалась на остров Рюген, оставив Анклам, Деммин и прочие города, которые тотчас же пруссаки и заняли. Ныне трудятся над тем, дабы обстоятельства поправить, а затем начать военные действия, хотя бы и не наступательно, а оборонительно – но не так, как нынче нашей армии приключилось.
24 марта напечатана была подробная статья о приготовлениях майора Брауна к храброму отпору пруссакам в пенемюндском шанце – а на другой день получили мы через частные письма, что оный сдался в плен.
Взлетело на воздух судно с 3000 центнеров пороха, вставшее по причине льдов у острова Готланд. Взрыв был столь силен, что на расстоянии до 20 миль посчитали его за легкое землетрясение, пока не уведомились об истинной причине. Больше всего печалит то, что судно направлялось в Штральзунд, где ощущают в порохе некоторый недостаток.
В ночь на Рождество Христово тридцать человек под командой унтер-офицера захватили магазин с собранным прусскими гусарами сеном, кое успешно вывезли в Анклам.
В такой день, конечно, писать в реляциях о, например, удачном вырезании неприятельского поста было бы просто неприлично. А тут сено, предмет вполне рождественский, вертепный. Политес, это, конечно, хорошо, но читатель уже начал понимать, что шведы – крохоборы, коли в своих публичных реляциях поминают как успех такие вот акции. Ждать от них хорошего действа не приходится. Да, они пытались надувать щеки, опубликовав в Стокгольме реестр состояния вооруженных сил королевства. «Шведская военная сила на сухом пути состоит ныне из 82 522 человек, а именно 7000 конницы, 3150 драгун, 13 800 вербованных солдат, 24 211 пехоты и 34 361 человек запасных войск». Ну, «запасные войска» – это крестьяне, растящие хлеб за себя и мобилизованного соседа, их трогать нельзя, иначе голод. Но все равно набирается 48 000 готовых штыков и сабель —а между тем померанская группировка из года в год пытается решать задачи по демилитаризации Пруссии силами 15−18 тысяч человек, а остальные для чего-то приберегаются.
Весной шведы начали мусолить тему своего скорого выступления в поход. «Блокировавшее Штральзунд со стороны суши прусское войско ночью на 18 июня внезапно из Шведской Померании ретировалось, взяв с собой почти все найденные тут телеги и фуража на четыре дня. Причин тому пока мы не знаем, но походом своим они сильно поспешают. Мы начали потихоньку возвращать с острова Рюген свои войска, хотя кавалерию быстро оттуда перевезти никак невозможно. За город выслано несколько команд, но предпринимать серьезные операции пока тут не собираются, ожидая прибытия сикурса из Швеции». Затем бурные события лета на главных фронтах Семилетней войны вытеснили известия о шведских поползновениях в сторону Берлина сначала в «подвал», как материал третьего сорта, они сильно редуцировались, а чаще просто снимались с номера, если одновременно поступали объемные сообщения о сражениях австрийцев, рейдах англичан и осадах пруссаков. Далее редактор справедливо рассуждал, что давать статейку о шведских стычках с гусарами месячной давности у никому не известных деревень уже и нет резона. Шведы всплыли в газете только в октябре, причем со старой песней: «Из Деммина и Анклама уведомляют, что шведские гарнизоны по получении известия о приближении пруссаков ретировались. В городке Лойце местные жители храбро оборонялись и многих пруссаков побили, но последние потом их дочиста ограбили. Пруссаков насчитывают до двух тысяч человек, они разъезжают по Шведской Померании и отгоняют скот».
Как ни странно, но в конце ноября, когда уже абсолютно все армии Европы расходились или уже встали по зимним квартирам, внезапно пришло сообщение из еще действующей, оказывается, шведской армии, от 21‐го числа: «Отряд подполковника Гюльденера атаковал противника, да с такой храбростью, что обратил его в бегство после краткого сопротивления. С нашей стороны убитых нет, только слегка ранен капитан Кампфер и несколько рядовых. У пруссаков убит один гусарский унтер-офицер, двое рядовых и нестроевой чин; захвачены три лошади, а на телеге найдены разные обозные вещи и тюк сена». Шведы всегда выглядели людьми со странным восприятием масштаба событий, но тут просто превзошли сами себя, устроив торжественный вход в лагерь под музыку и орудийный салют с трофеями выигранного «сражения» – ботинком (левым черным смазным, средней плепорции) и слегка дырявым чулком, о чем неотменно была составлена обстоятельная реляция для местной и международной прессы. Сеном начали год, сеном и закончили. Это было последнее «боевое» сообщение в «Санкт-Петербургских ведомостях» за 1758 г. Последний месяц года прошел в освещении того, кто где встал на квартиры и куда протянул кордоны, а также новым раундом нытья о граблении пруссаками Мекленбурга и Саксонии.
Первый вопрос, что приходит в голову современному человеку, засевшему за подшивку «Ведомостей»: а почему дается столь мало новостей из нашей Заграничной армии? В январских выпусках вроде бы все отлично, идут потоком торжествующие реляции о бескровном занятии Восточной Пруссии, о приведении ее жителей к российской присяге, о достижении договоренностей («капитуляций»), как дальше мы будем жить с пруссаками и т. п. Далее почти каждый номер открывается каким-то правительственным сообщением, но где же вести из Кенигсберга, Торуня, Мариенвердера? Хотя бы самые лаконичные, типа «у нас все хорошо». Но их нет. «Через Нойхофф третьего дня прошла рота ганноверских солдат с одной пушкой, а куда направляются, того они сами не знают» – вот такого порядка сообщения есть, а стотысячная русская армия как в воду канула. И к открытию кампании так и не появилась. Тому виной несколько накладывающихся друг на друга причин. Во-первых, с началом войны было решено, что вместо пестрого ассорти разнообразных армейских новостей в столице будет печататься отдельным изданием «Журнал о военных действиях российской императорской армии», причем об этом спохватились уже в разгар кампании и первый материал в оном датируется началом июня 1757 г.[775] Журнал издавался не регулярно, а по мере накопления записей о происходящем и присылки их в столицу на конфирмацию. Там рукопись основательно чистили от всего предосудительного и утверждали в различных инстанциях. Живость изложения, конечно, при этом утрачивалась. Таким образом, в академической типографии получали утвержденный текст, но о действиях армии не сочиняли сами ничего. Вся подборка журнала сразу после войны была переиздана в виде книги, причем издатели даже не попытались исправить хотя бы самые явные неточности, вполне простительные в военное время (например, вошло в книгу утверждение, что на Егерсдорфской баталии убит граф Дона, хотя в 1757 г. почти сразу же уведомились, что он жив). Во-вторых, при армии не было ни единого человека, сколь-нибудь похожего на корреспондента. Писать партикулярно на родину не воспрещалось, но насколько нам сейчас известно, никто не дерзнул излагать родственникам или друзьям (пускай даже с просьбой держать в тайне) сколь-нибудь связно ход кампании. Случайная выборка, представленная в книге Д. А. Сдвижкова «Письма с Прусской войны», подтверждает, что россиянам было несвойственно эпистолярно подниматься выше своих личных переживаний, которым движения армий служат лишь фоном.
В-третьих, в России было категорически запрещено (об этом можно утверждать точно, хотя и без опоры на письменный источник) использовать что-либо из иностранных газет при обращении к теме наших военных усилий в Европе. Про лай англичан мы упоминали, но можно также предположить, что в газетах Данцига и Варшавы за время пребывания наших войск в Польше накопилось достаточно материала, дающего интересный сторонний взгляд на пришедших издалека людей. К сожалению, использовать их было запрещено. О ценах на хлеб на данцигской бирже пишите, о варшавском сейме – пожалуйста, а вот дать самую невинную заметку типа «в Данциг зашел русский фрегат „Архангел Михаил“» нельзя, не положено. Насколько мне известно, подшивки польских газет эпохи Семилетней войны в плане поиска в них «русских» материалов серьезным образом у нас не обработаны.
Качество и полноту информирования российского обывателя «Журналом военных действий» мы рассматривать не будем, это отдельный законченный труд, причем более ведомственный отчет, а не журналистская работа. Тем не менее в газете, в основном ее блоке, порой проскальзывали некоторые материалы, имеющие отношение к армии. Так, любопытно сообщение от 23 января (4 февраля): «Прусская артиллерия, захваченная при одержанной победе 19 августа прошлого года близ деревни Гросс-Егерсдорф, ныне доставлена сюда и провезена с полагающейся церемонией мимо Зимнего дома в арсенал. Оная артиллерия состоит из трех пушек 24-фунтовых, пяти 12-фунтовых, семнадцати 3-фунтовых и трех гаубиц калибра 30 фунтов». Здесь примечательно то, что все цифры абсолютно совпадают как с отчетом Левальда о потерях в артиллерии, так и с перечислением взятых трофеев в реляции Апраксина, вот какова была щепетильность. Могла быть провезена и мемельская крепостная артиллерия, да только судно с ней потерпело в октябре 1757 г. крушение у побережья острова Даго, орудия не успели поднять и доставить в Петербург к церемониальному провозу трофеев. Любопытен материал от 6 (17) февраля, начинающийся словами «Недавно опубликованным печатным указом было всем наикрепчайше запрещено по нынешним военным обстоятельствам дерзать что-либо вымышлять, пускаться в рассуждения и разглашать разные безосновательные сведения о не касающихся их политических и военных делах…». Материал достаточно объемный и касается того, что слухам о том, что «полки Обсервационного корпуса ничем не снабжены, недостает великого числа людей, нет лошадей, амуниции, и более всего не хватает ружей», верить не следует, и далее оным претензиям по пунктам дается опровержение[776]. В оценке вышеприведенной статьи (давайте пока называть сей текст так) я приглашаю читателя занять понимающую позицию. Корпус был создан с нуля, получил не только новую артиллерию и штаты, но и во множество вещей и предметов солдатского быта П. И. Шуваловым в порядке эксперимента были внесены большие и малые изменения. Все новоинвентованные артикулы приходилось делать с нуля, а не просто заказывать доставку с армейских складов. Соответственно, с осени 1756 и до начала 1758 г. люди ходили кто в чем, а то и вовсе без некоторых вещей, а между тем корпус уже двигался на войну. Закрывающая поставки ручного оружия шеститысячная партия мушкетов была отправлена в полки только в январе 1758 г. Так что все утверждения сей статьи в принципе верны: да, корпус титаническими усилиями удалось быстро создать и снабдить всем потребным, но также был и некоторый период времени (больше года), когда слухи о нехватке тех или иных статей снабжения имели под собой реальную почву.
Число российских мемуаристов Семилетней войны крайне невелико. Тем более удивительно, что один из них в 1758 г. поимел тройное счастье, связанное с газетой. «11 мая по представлению генерал-фельдцейхмейстера кавалера графа Петра Ивановича Шувалова ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО всемилостивейше пожаловать изволила Матвея Муравьева в подполковники из майоров». Более того, в «Журнале армии» как раз в эти майские дни Матвей Артамонович тоже был помянут, единственный раз за свои две кампании: «13 мая возвратился к армии инженер-майор Муравьев, ездивший от местечка Хойницы до померанской границы для осмотра местности и выбора лагеря». Вот было радости родне, иные офицеры вообще себя ни в каких списках так и не увидели. А избежать попадания в некоторые реестры и стало третьей удачей подполковника Муравьева. Мы подходим к самому страшному и тяжелому, что только мог прочитать российский обыватель за этот год. В 1757 г. было решено собрать с участвовавших в Гросс-Егерсдорфской баталии полков сведения об убитых и раненых офицерах. В столице решили, что сей список можно напечатать в Прибавлении к газете, благо убитых немного, а большинство ранены легко. Точно так же решили поступать и далее, и вот 25 сентября 1758 г. в «Ведомостях» появилось рекламное объявление:
В академической книжной лавке продается именной список генералитета и офицеров, которые в бывшую 14 августа при Фюрстенфельде баталию убиты, безвестно пропали и ранены. На немецком и русском языках, стоимость десять копеек.
Все, кто имел родственников и друзей в Заграничной армии, конечно, побежали в лавку, и можно только представить, как падало сердце, когда вместо прошлогодних четырех листочков приказчик выдавал в руки пухлую тетрадь, набитую одними только именами!
Следует предупредить читателя, что список хоть и велик, но далеко не полон: отсутствуют, например, попавший в плен польский волонтер князь Антоний Сулковский, нет будущего генерал-майора Александра Торсукова, нет в ведомости Шлиссельбургского полка пропавшего без вести (плененного) поручика Александра Анненкова (в будущем предводитель сумского дворянства, он сообщал о плене в письме родителям), не показан раненым Петр Ртищев – а мы знаем об этом из частного письма («в правый бок насквозь ранен и отправлен в Марианвердер»). Совершенно непонятно, почему пропущены взятые в плен полковник Фуллертон из Невского и Ганзер из Новгородского пехотных полков, фигуры-то не маленькие. И наоборот, совершенно понятна ситуация с тяжелораненым секунд-майором князем Александром Прозоровским: он был не при своем полку, а в штабе дивизии Голицына и, получив первую помощь, уехал в тыл, его сразу во 2‐м Московском полку (в баталии не участвовавшем) никто не хватился. Аналогичен случай полковника Вологодского полка фон Егерсдорфа, обнаруженного вышеупомянутым Прозоровским лежащим тяжелораненым в коляске, куда последний забрался согреться. Вологодцы не были на баталии, и рапорта, соответственно, с этого полка не затребовали. А вот про Степана Ржевского в его родном Пятом мушкетерском вспомнили и внесли, с припиской «…бывший при генерал-лейтенанте Чернышеве». Оригинально поступил Иван Неронов, при всеармейской переписи не сказавшийся контуженым ради непопадания в печатные списки, чтобы родители дома не волновались, «а то б вы опечалились и думали, что рана смертельная». Есть еще несколько фамилий пропавших без вести офицеров, помянутых в первичной реляции, но отсутствующих в поименном списке; хочется надеяться, что они вернулись к своим полкам. Также в выявлении недостающих имен хорошо помогают офицерские «сказки». Так, премьер-майор сибирского Олонецкого полка Василий Арбеков пишет, что в молодые годы «был ранен пулей в бок при Цорндорфе» – а в списках никаких Арбековых нет.
Можно только попытаться представить шок в Петербурге, затем распространившийся волнами по всей России, при опубликовании имен почти тысячи близких, родных или знакомых людей. Да, конечно, год назад также был опубликован поименный перечень, но там было всего 273 фамилии, а не 931. Учитывая вскрытые лакуны, это число надо смело увеличивать на 10−20 процентов. Первую цифру можно заложить на пропавшие по недосмотру фамилии, а вторую с учетом того факта, что ни один гусарский и казачий полк не подал именные реестры, хотя легкие войска в сражении участвовали и несли потери.
В вопросе информирования российского общества о Цорндорфском сражении с первых же дней закрутилась интрига. Существует несколько реляций Фермора, но существует также и несколько «реляций Фермора». Ради столь грандиозной и неоднозначной баталии люди в Петербурге, причастные к принятию решений такого плана (мы можем лишь очертить их круг, но не заявить, кто конкретно), постановили опубликовать первое известие о сражении не только в журнале, но и в основном блоке «Ведомостей», вероятно для большей скорости и широкого охвата. Публикация состоялась 27 августа (8 сентября) и имела заголовок «Реляция к Ея Императорскому Величеству генерала Фермора с места баталии при урочище Фирстенфельде от 15 августа 1758 года, отправленная с полковником Розеном». Общий объем публикации 637 слов. Первые 225 написаны Виллимом Фермором. Он повествует о событиях, происходивших вплоть до первого выстрела на баталии, и газетный текст совпадает с его секретной реляцией, той самой, что опубликована ныне в «Сборнике документов» профессора Коробкова. А вот остальные печатные слова Фермору не принадлежат. В истинной реляции он пишет о пьянстве среди солдат, о сожжении дел секретной канцелярии, о пропавшей казне, не забывает мстительно пнуть бежавших с поля боя принца Карла и Сент-Андре. Пускать это в печать было ну никак нельзя, поэтому начиная с предложения «В августа 14‐й день…» реляция заканчивается и начинается статья, написанная неизвестным журналистом, в котором мне видится секретарь Конференции Дмитрий Волков, исполнявший функции редактора поступающих из заграничной армии сведений. Причем статья-то сама по себе получилась довольно хорошая, хотя составлена лишь по смятенному, сумбурному донесению Фермора да, возможно, устному рассказу очевидца Розена. Ход дела до внимательного читателя донесен верно: противник потеснил один наш фланг, а мы его другой, обе армии заночевали на поле сражения, на следующий день все ограничилось перестрелкой, потери велики, но есть и трофеи, а король прусский, к сожалению, отделался лишь плененным адъютантом. Единственная неловкость: запущенная было в медийный оборот цифра 60 000 пруссаков почти сразу была опровергнута многочисленными сообщениями из других источников, в один голос говорящих, что противника было в два раза меньше. Впрочем, как мы уже упоминали, «другие источники» к российской публике допускали с очень большим разбором.
Вместо традиционного «Поздравления редакции с новым, 1759‐м годом», на последней странице 104‐го выпуска, увидевшего свет во вторник 29 декабря, было помещено нечто странное: «Из местечка Гейби на острове Зеландия сообщают, что жена тамошнего пастора родила четверых детей мужеского пола, которые все крещены. Мать и дети находятся в совершенном здоровье». Странное, потому что читателя весь год заливали кровью и поджаривали огнем пожарищ, а так-то вроде ничего и странного.
Рамки обычного эссе требуют от нас на этом закончить и оставить без разбора войну на морях, дела стран нейтральных, статьи о партикулярных материях, а также игнорировать блоки рекламных объявлений (да там про военные дела ничего почти что и нет). Если попытаться резюмировать: отдельно взятый номер газеты «Санкт-Петербургские ведомости» сам по себе есть пять-шесть листов с корявым шрифтом и языком, на треть состоящий из объявлений типа «продаются дрова». Понять, как вообще идет война, кто побеждает, из нескольких разрозненных номеров совершенно невозможно. Но в тысячестраничной годовой подшивке, да с дополнениями, разворачивается гигантское, великое полотно глобальной войны, обозреваемое оставшимися дома людьми в перископ – единственный источник информации о внешнем мире на русской подводной лодке.