ния. Он удивляется, когда узнаёт, что вместо благодарности толпа шлет ему ругательства… Ведь он сказал ей истину, — а уж она сама себе довлеет — вот его убеждение; и в конце концов вся эта история приводит его к заключению, что только сильный, одинокий человек может исповедовать самодовлеющую истину, слабая же толпа робко придерживается выгодного для нее обмана. Той же идее посвящена другая драма Ибсена, «Дикая утка»; целая группа лиц имеет там какой-нибудь спасительный обман; старый охотник устроил себе на чердаке лес — из елок и ходит туда с ружьем охотиться за голубями, фотограф Гейнрих верит, что жена его верна ему, жена верит, что Гейнрих — гений и что ему суждено сделаться великим изобретателем в области фотографического искусства — каждый обманывает себя, и все счастливы, но в эту атмосферу попадает сильный и свободный человек, который, подобно Штокману, верит в самоцельность истины, он открывает им глаза — и знание истины погубило их. Значит, по мнению индивидуалистов, категории духовной жизни существуют an und fur sich1, но презренная толпа смотрит на них иначе. В глазах этих романтиков эвдемонистический взгляд на истину, добро, справедливость — неверен, его исповедуют только из трусости, из жалкой боязни потерять свое уютное спокойствие.
Мы уже видели, что индивидуалисты ненавидят толпу, навязывая ей все свойства мещанства; а так как Маркс держится эвдемонистического взгляда на обожаемые Штокманами явления, так как он не признает безусловной абсолютности их — то он — этот заклятый враг буржуазии — придерживается буржуазных убеждений — в одном из главнейших, основных пунктах своего мировоззрения (Бердяев).
Итак, господа, кроме цели, ничто не связывает эти два течения в нашей современной действительности. Сами по себе — они противоположны — и нет, кажется, у них ни единой точки соприкосновения, нет даже и возможности, — ни одного звена, связующего их воедино.
То есть лучше сказать: не было.
Т. к. теперь такое звено появилось и, благодаря этому, я с полным правом могу поддержать свое первоначальное утверждение о том, что на какую сторону ни кинешь взор нашего современного мировоззрения — всюду видишь единство, равномерность, гармонию, — все окрашено в один цвет, — и говорить про смуту наших умов, про разрозненность наших направлений, как это говорилось лет 5 назад, — теперь уже нельзя… Появление этого звена явится подкреплением и другого моего положения, высказанного в начале этой статьи, что нынешнее настроение умов замечательно похоже на то, которое господствовало лет 70 назад, когда на общественную сцену взошел Н. В. Гоголь… Это звено — идеалистическая философия Канта… Вот уже года два, как она вновь появилась на нашем горизонте — и что всего характернее — вышла она из недр того же самого марксизма,
сами по себе (нем.).
Конспекты по философии который, как я старался показать,
не имеет с нею ни единой точки соприкосновения… (Нужна: 6 кн. «Мира Божьего» во что бы то ни стало. Пришел в библиотеку — ее нет. Читать же мне неохота.)
6 февраля. Но он к тому же ярый идеалист. Примеры. (Он определяет, и я с ним согласен, романтизм, как потребность души человеческой в вечно ценном, 21.) 1) Он признает метафизический смысл любви (но марксичность: лишь бы повысить ценность жизни и убить ее буржуйный дух, 22).
В области философии: процесс познания истины мира, находящий высший свой смысл в метафизическом понимании, имеет самостоятельную ценность и этическое значение, это не только полезное в борьбе за существование средство, это цель, одна из идеальных целей жизни.
В этом абсолютная ценность добра и его качественная самостоятельность (23). В искусстве — возрождение идеализма и романтизма — в декаденстве здоровое зерно. Признание самоцельности красоты (24). В области права — отвергает идею общественного утилитаризма и водворяет естественное право (25). Религию признаёт, несмотря на ее содержание — трансцендентальной функцией сознания; все это великолепно, и слава Богу. Блажен кто верует, тепло ему на свете. Но вот что ненормально: он берется объяснять социальные причины своего идеализма. Сделав справку насчет того, какая общественная среда является носительницей их идеализма, и успокоив себя тем, что среда эта нарождающаяся, стало быть, ничего реакционного в их идеализме нет, — он дальше указывает на то, что класс, с которым они борются, — ветхий и тормозит общественное развитие — он просит [нрзб.]. Ненормальность этого. Будущие Рудины.
Духовная жизнь не может подчиниться закону рынка. (Система морального сознания Вольтмана, 287.) Социологическая теория: Человек. Самоцель. Указать на индивидуальную свободу в социальной необходимости. Панаев. Литературные воспоминания (Ибсен I. II).
стью — вот современная молчаливо признанная эсте- 1901
тическая доктрина, — вот зародыш будущего мерила
красоты.
То состояние духа, в котором находится читатель, сумевший отвлечься от лиц и картин, воспринявший исключительно общий колорит их взаимных отношений, — и есть, по-моему, то пресловутое настроение, которое, таким образом, вовсе не составляет противоположности идеям и логическим представлениям — как это почему-то думает большая публика, где частенько услышишь такой отзыв о книге или о пьесе: в ней нет смысла, но зато бездна настроения…
Итак, психологическому роману грозит покой небытия. Ибо настроение, позволяющее нам воспринять в художественных образах порою сложное мировоззрение автора, — вводит нас тем самым в область философии, в область отвлеченных понятий, общих построений ума.
Прежнюю литературу интересовало, как лжет Репетилов, Хлестаков, как Балалайкин, — теперь же интересна вообще ложь как общее проявление алгебраического общечеловека. То же самое можно сказать и про «Молчание» и про «Смех» — всюду замечается это сведение людей к единице, затем, чтобы дальнейшие логические построения произвести с наибольшей чистотой — процесс, необходимый во всякой гуманитарной науке. Поймите меня, это сведение делается не с методологическими целями, не «для удобства исследования», — а ввиду глубокого сознания, что благодаря ему перед нами явится истинный человек во всей своей сущности — не затемненный никакими наносными случайными элементами, — вот что я понимаю, когда говорю, что Леонид Андреев — философ по преимуществу. Для него философия, общий дух рассказа — не побочное дело, не приложение к обрисовке характеров, для него она хлеб насущный.
Не веря в потусторонний мир, скептически относясь к абсолютности временных орудий наших, видя всех людей, что бы они ни делали, равно стоящими лицом к лицу перед непроницаемой стеной ложного обоготворения духовных сил нашей культуры, которая предоставляет им строить какие угодно догадки про находящихся в ней. Этот искренний и блестящий талант в своем стремлении к загадочному, мистическому становится по эту сторону телесности нашей, на том необъяснимом и таинственном огоньке жизни, ради которого и бушует вся эта кровавая борьба, скрещиваются все эти орудия, которыми уже столько воды в ступе истолочено.
Отбрасывая все, чем затемнен и скрыт этот огонек, наблюдая истинного человека как существо, одаренное этим огоньком и ничем больше, унижая и третируя «все остальное», — он удивительно напоминает в этом отношении Мопассана. Но для Мопассана — человек был существом безо всяких культурных наслоений, владеющий только «естественными», природными орудиями. Для него не было врачей, артистов, литераторов, княгинь, священников, — для него были сытые и голодные, мужчины или женщины, победители или побежденные.
Конспекты по философии Для Л. Андреева нет и этих «ес
тественных наслоений». Жадность, страсть, властолюбие — он не сочтет, подобно Мопассану, — основными стимулами нашей деятельности — он отбрасывает их, ибо они приобретены нами потом, а истинно то, что остается во всяких условиях, во всякой среде, истинна великая единственная потребность — жить, жить, жить!*
3 декабря 1902. Прежде чем говорить о Слонимском, гг. критики обыкновенно выражают удивление, как это такой шалый человек в «Вестник Европы» попал, в солидный, умеренный, олимпийский «Вестник Европы»... А по-моему — он больше всего подходит под Пы- пина и Стасюлевича! Всякое общественное направление должно быть раньше всего либерально, а потом уж «направляться»; ругает народников за то, что они земство иногда осуждали, и вообще рекомендует в отвлеченности не вдаваться, а заниматься ежедневной российской действительностью.
Как и следовало ожидать, редакция «Самообразования» оказалась рационалисткой. Приведя слова Сократа, что порок и зло — суть результаты незнания, она перефразирует их с горячностью: да, все пороки, все страдания, все зло жизни создаются и поддерживаются незнанием истинных законов природы и жизни, в их широком взаимном соотношении и связи. А ежели зло, несмотря на увеличение знаний, все же существует (и даже опирается на него), то это, изволите видеть, все оттого, что есть у нас техническое и специальное образование, а общего нет. Нет мировоззрения.
Знание — орудие. Но чье? Общественное. Для того и внушаются личности те или другие убеждения, «взгляды», идеи — чтобы достичь себе на потребу самых таких материальных результатов. Антагонизма между личностью и обществом нет никакого, «борьба за индивидуальность» фикция — ибо общество, притягивая личность к тому или другому органу своему — создает и условия для ее бытия, и не только бытия, для уклада ее индивидуальности без всякого ущерба. Приспособление, ведь, есть выработка новых и новых свойств личности — которая столь же индивидуальна, как и те, которые она имела до этого.
Иллюзия потери всех индивидуальных черт — повторялась и повторяется всегда — при всякой перемене общественной обстановки. (Здесь привести из «Вопросов философии» и «Вестника Европы» по поводу Михайловского.) Интересно будет потом проследить, как «Самообразование» потом станет противоречить себе. А что оно станет противоречить — это факт. Нельзя в наше время быть последовательным рационалистом.
Корреспонденции из Лондона
> N
Корреспонденции из Лондона
1
Лондон (От нашего корреспондента) 12 (25) июня
«125 фунтов стерлингов тому из джентльменов, кто сумеет доставить в полицейский участок г. Рейнольда-Уатта — этого вора, мошенника и грабителя, который похитил из банкирской конторы Джексона и К° 35 фунтов стерлингов и позорно скрылся с этими деньгами в конце прошлой недели. При сем прилагается фотографическое изображелие этого “bloody”1. Росту он высокого, волосы рыжие, по убеждениям он — фритрэдер*, а по отношению к спорту — крикетист».
Объявлениями такого рода сплошь оклеены стены всех полицейских участков гор. Лондона. Перед этими стенами всегда толпится бездна джентльменов, которые пристально вглядываются в черты лица всех воров, мошенников и грабителей, и, глядя на их внимательные, сосредоточенные взгляды, понимаешь, что добрая половина этих джентльменов завтра же приволокут в полицейский участок по одному рыжему фритрэдеру, любящему крикет. Правосудие будет удовлетворено, и bloody понесет достодолжную мзду.
Но замечательнее всего, что награда, обещанная поимщику вора, значительно превышает украденную сумму. Спрашивается, что за охота мистеру Джексону за возвращенную копейку платить пятачок? Вначале я никак не мог понять этого. Но потом мне объяснили, что англичане, сделав из справедливости один из видов спорта, являются столь же заинтересованными в ее удовлетворении, как и потерпевший мистер Джексон. Всюду, где нужно догонять, ловить, хватать, англичанин не жалеет денег. Ему все равно, что он будет хватать — мяч или шиворот, — ему дорог самый процесс. И вот всякий средний англичанин, узнавший, что есть новый объект хватания (в данном случае мистер Рейнольд-Уатт), отправляется в полицейский участок и вносит от себя несколько шиллингов, как если бы это был
проклятый (англ.).
Корреспонденции из Лондона тотализатор или обыкновенное пари. Таким образом, можно смело ручаться, что если завтра Рейнольд-Уатт не будет приведен куда следует, то на полицейском участке будет вывешено объявление с обещанием награды по крайней мере в 2 раза большей, чем указана сегодня. Вот разгадка того, что копейка оплачивается пятачком.
Сделав из справедливости спорт, англичанин совершенно устранил из ее компетенции целую группу лиц, которые во всех других странах имеют к справедливости самое близкое, официальное, так сказать, отношение, — полисменов. Вся роль английского полисмена — это — величественное стояние на перекрестке улиц и командование целой тучей омнибусов, кочей, кэриджей, пассов1, автомобилей и прочей многоколесной армией. Без мановения полисменовой руки — ни одна колесница не смеет проехать перекрестка.
Если прибавить к этому указывание дороги заблудившемуся пешеходу, — то вот и весь цикл обязанностей этих граждан, которые существуют еще как бы по традации, как сувениры какой-то отдаленной эпохи.
Я говорю, конечно, про Сити. В таких частях города, как доки, Ламбет, Уайтчепель — шивороты находятся еще в полном ведении полисменов. Оно и немудрено. Там шиворотов этих так много, что при входе в те улицы невольно хватаешься за карман. Окна там решетчатые, — а это для англичан страшно много. У них — общественное доверие развито просто до смешного. Когда я приехал в Лондон, я оставил все свои чемоданы на вокзале и… не получил никакого обеспечения. Напрасно я лепетал о квитанции. Надо мной только посмеивались. — «Ишь, мол, жалкий иностранец, думает, что у нас есть время возиться с его вещами!»
Через три дня я пришел за получением. Меня ввели в склад чемоданов и предложили указать — мои. Я не без труда сделал это, и тотчас же носилыцик унес их в кеб.
Да разве только это! Я видал пассажира, потерявшего на английском пароходе билет. Нисколько не суетясь, не волнуясь, он без лишних клятв заявил это контролеру, и тот вел себя так, как если бы он видел и осязал этот билет.
В той гостинице, где я живу сейчас, двери наших комнат даже не имеют скважины для ключа. Вы уходите, оставляя дверь открытою, и уверены, что ни одна пылинка из вашей комнаты не исчезнет за ваше отсутствие.