2 мая. День встреч. Встретил Н. С. Тихонова вместе с Е. Ф. Книпович. Я спросил его, думает ли он долго жить в Переделкине.

— Послезавтра я в Стокгольме! — с грустью ответил он.

Встретил генерала Василия Степановича Попова. Он рассказал, как чествовали тов. Буденного. Мы сложились и поднесли ему вазу с рисунком Грекова. За ужином зашел разговор о том, что Конармия до сих пор никем не воспета. «Не только не воспета, но оклеветана Бабелем», — сказал кто-то. — Я ходил к Горькому, — сказал Буденный. — Но Горький мне не помог. Он встал на сторону Бабеля. Я пошел к Ленину. Ленин сказал: Делами литературы у нас ведает Горький. Предоставим ему это дело. Не стоит с ним ссориться…

Встретил Федина. Он по-прежнему очарователен. Рассказал, что у Нины, когда ей было лет 10-11, была подружка Клавочка, хохотушка. Потом он не видел ее лет 15, и вдруг во время похорон Доры Сергеевны вбегает какая-то женщина — с маленьким цветочком (в горшке), «вся зареванная» и буквально грудью ложится на могилу… И вдруг я вспомнил: «это Клавочка!» — вспомнил и заплакал. «Милая Клавочка, теперь она уже преподает английский язык в каком-то высшем учебном заведении». Встретил

9 мая. Испытывая адские боли в желудке, с трясущимися руками, невыспавшийся, поехал я в Художественный театр на генеральную репетицию «Ломоносова». За мною заехал Всеволод Вячеславович, с ним была Тамара Владимировна и Ниночка Федина. «Ой, какие у вас холодные руки!» — сказала Нина.

Приехали мы рано. В театр пришли: Кончаловские, Кример, Ливанова, Дарья Пешкова с мужем, Екатерина Павловна, неизбежная Толстая, Лили Брик с мужем, Шевченко с мужем, скульптор Коненков, Федин, десяток полузабытых лиц — Михальский, сын Еголина, m-me Капица и т. д., и т. д., и т. д. Спектакль мне по-

6 июня. Получил от Веры Степановны Арнольд большое письмо: очень одобряет мои воспоминания о ее брате Житкове. Я боялся, что они ей не понравятся. Сестры великих людей так привередливы. В своих воспоминаниях о Маяковском я пишу,

3 июля. Вчера заседание Короленковского комитета. Председатель — Фед. Вас. Гладков. Его стиль — эмоциональные возгласы, преувеличенные тревоги, патетические жесты. Для чествования Короленко не удается достать Колонный зал, — он возмущается, негодует, бурлит. Кажется, Козловский (певец) в это время не будет в Москве. Гладков возмущается, негодует, бурлит. За участие оркестра и хора нужно уплатить 12 тысяч рублей. Гладков возмущается, негодует, бурлит. Это бурление было особенно эффектно на фоне равнодушного молчания всех остальных: Ек. Павловны Пешковой, Е. В. Тарле, Б. П. Козьмина, И. А. Новикова, И. С. Козловского (пришедшего позже).

Корплю над текстологией.

5 января. Вчера М. Б. сказала мне ошеломляющую новость — воистину праздничную: Збарский освобожден!!! Его жена — тоже. У меня руки задрожали от счастья. Не было дня, чтобы я не вспоминал с болью об этой милой семье — о Леве, о Вите, которым я был бессилен помочь. Меня мучило чувство вины перед ними; в самые трудные (для них) месяцы я лежал больной, был вне жизни, а потом был уже ненадобен им. Но я помню все доброе, что они сделали мне, и Бор. Ильич и Евг. Борисовна, и невозможность помочь им тяготила меня, как страдание.

Франц Францевич болен. Мы без него как без рук. Третьего дня мне нужно было в город до зарезу: корректура для «Огонька» и для «Нового Мира». Я в отчаянии пошел к Федину, вдруг останавливается «Зим», оттуда в серой шапке выходит красивый, поздоровевший Конст. Симонов: «Садитесь, Корн. Ив.», — подвез меня к моей даче, ждал, покуда я уложу мой портфель, — и по дороге читал мне свои стихи — «Новый год» из своей будущей книги «Друзья и враги». Приехал из Сухуми на один день повидаться с Серовой и сегодня же едет в Кисловодск. Говорил, как он рад, что освободился от «Литгазеты».

Был я в «Новом Мире». Дементьев сообщил мне, что он в восторге от Лидиной статьи про детскую литературу, и просил у нее такую же для «Нового Мира».

9 декабря. Вьюга. Сейчас был Леонов. Только что прилетел из Лондона. Общее его впечатление: англичане рады бы с нами, да боятся и, разговаривая с нами, глядят нам не только в зрачки, но и туда — за зрачки. (Он показал, как.) Был он с художником Шмариновым. Говорит: это нудный, скупой, тусклый человечек. Видел Марию Игнатьевну. Был у нее и сказал ей: «Я знаю, что Алексею Максимовичу было бы приятно». Она работает где-то в кино — передала мне привет. Говорил о вчерашних выборах делегатов на съезд. Выбирали из 625 человек, против него было 50 человек. Я прошел изумительно: всего 4 человека против. Против Коли всего 14 человек. «Сейчас должен писать отчет о поездке в Лондон, потом Съезд — а потом “Золотая карета”! У меня уже полтора акта переделано!»

Вчера я был у Федина. Федин удручен низким уровнем происходившей дискуссии: все сосредоточилось только на Грибачеве,

4 января. Умер Вл. Ев. Максимов, мой закадычный враг. Ненавидел он меня люто, но затаенно, похищал у меня целые страницы; в те времена, когда я был беззащитен (после катастрофы с «Одолеем Бармалея»), он в своих книжках о Некрасове смешивал меня с грязью, и все же мне жаль — до тоски — этого собрата по работе, по любви к Некрасову, по многолетним ленинградским связям. Таланту у него было маловато, но он так страстно отдался своей теме, что из пылинки стала гора, потому что к пылинке прибавилось сосредоточенное трудолюбие, фанатическая верность любимому делу. В последние годы он писал очень плохо, но

7 апреля. Взвешивался: потерял три кило в две недели. Директор сжалился, предоставил мне тихую комнату № 40. Я заперся там и не мог открыть. Вчера долго беседовал с А. Н. Туполе-

5 мая. Была вчера Тамара Влад. Иванова. Рассказывает о своем внуке Антоне. Говорила Тамара о том, что против Всеволода в Союзе Писателей было нечто вроде заговора. Когда впервые давали ордена, было решено дать Всеволоду орден Ленина, но

1 Куда идешь ты, красавица моя? (англ.).

8 марта (Женский день). Жене действительно вчера делали операцию.

Вечером пришла ко мне Тренева-Павленко. У нее двойной ущерб. Ее отец был сталинский любимец, Сталин даже снялся вместе с ним на спектакле «Любови Яровой», а мужа ее, автора «Клятвы», назвал Хрущев в своем докладе подлецом. И вот она говорит теперь, что многое в сообщении Хрущева неверно, что Орджоникидзе никогда не стрелялся, а умер собственной смертью, что снимок «Ленин — Сталин» не фальшивка и т. д.

Вчера Елене Михайловне сообщили, что она РЕАБИЛИТИРОВАНА.

Снился мне Боба в возрасте Жени — очень явственно.

Нужно приниматься за Слепцова.

4 января. На душе муть, тошнота. Всю ночь томит меня сознание непоправимой ошибки. Вчера я пришел в Гослит. Зашел в производственный отдел. Спросил: когда, по-вашему, выйдет 3-я книга «Лит. Москвы»? Может ли она выйти в марте? Там расхохотались. «Ни за что! Никоим образом! Дай бог, чтобы в мае. И то не наверняка». Это так взбеленило меня, что я бросился сдуру в «Москву» — и сказал: «Берите моего Чехова». Я не буду печатать его в «Лит. Москве». И пошел в «ЛитМоскву»: отдайте мне моего Чехова. И только что я это сделал, я почувствовал, что поступил подло, предательски; вдруг мне стало ясно, как люблю я Алигер, Казакевича — и главное, как люблю я «ЛитМоскву», единственный благородный литературный орган в это пошлое, страшное время. Теперь уже поздно, но как я не по-чеховски поступил со

7 марта. Вчера Жене сделали операцию. Снова разрезали правую руку от плеча до локтя — вставили гвоздь и зашили. Здесь мне очень худо — одиноко. Пойдешь от тоски к Маршаку, но он умеет говорить только о себе — это очень интересно, но во время тоски — мало утешения в том, что С. Я. был вундеркиндом и в Воронеже, и в Питере, и в Ялте. Он говорит о себе с умилением, которое сдабривает юмором, очень сердечным и ласковым.

Лида третьего дня выступала на пленуме писателей — по секции прозы — снова дразнила гусей под бурные аплодисменты собравшихся. Я вяло — еле-еле работаю над Уайльдом и думаю (гораздо более серьезно) над своим завещанием. Неожиданно — нисколько о том не заботясь, — я стал зажиточным стариком.

Все еще читаю Фолкнера. Мне очень нравится его почерк. В его романе я нашел слова, прямо относящиеся к здешним отдыхающим: «they had a generally identical authoritative air, like policeman in disguise and not especially caring if the disguise hid the policeman

1 «всем им была присуща одинаковая самоуверенность, и потому они напоминали переодетого полицейского, который не особенно беспокоится насчет того, хорошо ли маскирует одежда его службу в полиции…» (англ.).

2. Под тяжестью их груза, Один-другой куплет

3 августа. И конечно, не заехал! Это стиль работы Ляшкевича. Я решил подать в Секретариат такую записку. [Кроме даты — все напечатано на машинке. — Е. Ч. ]

2 декабря. Вчера в воскресенье приехал ко мне милый Кона- шевич с женой Евгенией Петровной и Самуилом Алянским. Библиотеку они одобрили. Конашевич согласился нарисовать на стене какую-нибудь сцену из пушкинских сказок. Улыбающийся, скромный, нежный, чуть-чуть глуховатый, он необычайно гармоничен — и полон той неиссякающей радостью, какою полны его рисунки. С удивлением я узнал, что Союз художников считает его отщепенцем — держит его в черном теле — и не дает ему даже путевок в санаторий.

Алянский обещал пожертвовать в библиотеку сохранившиеся у него листы гравюр.

7 декабря. Завтра уезжает Валя Берестов.

Как отвратительны наши писательские встречи. Никто не говорит о своем — о самом дорогом и заветном. При встречах очень много смеются — пир во время [чумы] — рассказывают анекдоты, уклоняются от сколько-нибудь серьезных бесед. Вчера были у меня: Алигер, Берестов и Нилин. Нилин рассказал два анекдота.

1 Уолт Уитмен «Переправа на бруклинском пароходике» (англ.).

7 марта. Но боже мой, какие бывают подлецы. Оказывается, что Югов, тоже печатающий в «Молодой гвардии» книгу о язы-

7 апреля. Утром во дворце — получал орден. Вместе со мной получал бездарный подонок Югов, которому я не подал руки. Брежнев говорил тихим голосом и был очень рад, когда оказалось, что никто из получавших орден не произнес ни одного слова. Любимое выражение Брежнева: «я удовлетворен», «с большим удовлетворением я узнал» и т. д.

1 июля. У Коли уже лет десять назад утвердились в голове неподвижные мысли: заговори с ним о декабристах, он сейчас же скажет, что это было обычное выступление гвардии, которая издавна привыкла назначать царей, и сошлется на примеры XVIII века. Заговори о языке, он скажет, что не слово, а предложение есть единица смысла и т. д.

Я знаю наизусть по крайней мере двадцать пунктов, по поводу которых он скажет то самое, что говорил в прошлый раз, — даже теми же словами.

Вчера звонил Михалков, который обещает выступить сегодня перед детьми. Костер назначен в три. Вряд ли погода изменится.

Отовсюду мрачнейшие сведения об экономическом положении страны: 40 лет кричать, что страна идет к счастью — даже к блаженству, — и привести ее к голоду; утверждать, что вступаешь в соревнование с капиталистическими странами, и провалиться

7 июля. В пять часов за мной зашел Всеволод Иванов, и мы поехали в моей машине в Барвиху к Ек. Павл. Пешковой, в ее новую (построенную после пожара) дачу. Я захватил с собой папку о Зин. Ник. Пастернак. Дача отличная, в тысячу раз лучше старой, двухэтажная. На кухне пять или шесть старух, готовящих пышный ужин. В гостиной Толстая, Федин, Леонов с женой, академик П. Л. Капица, его жена и Мария Игнатьевна, ради которой мы и собрались здесь. Я сейчас же схватил папку — Капица подписался с удовольствием, Всеволод тоже. Федин морщился («Мы и без того хлопочем о ней»), но — подписался. Дал подпись и Леонов. Пошли ужинать, а я побежал с детьми на берег реки. Было пасмурно — и вдруг глянуло солнце. Поразительно красивы дети Марфы — внуки Берия. Старшая девочка — лучистые глаза, нежнейший цвет лица, стройная, белотелая — не только красивая, но прекрасная, брат ее — ей под стать, и тут же простенькая Катя с косичками, дочь Дарьи, и рыжий Макс, упорный, начитанный, сильный. Мы помчались по песчаному берегу, сначала упражнялись — кто дальше прыгнет, потом на одной ноге, потом стали загадывать загадки.

4 августа. Киношники продолжают мучить меня. Сегодня сняли, как я читаю свои (препротивные) стишки: «Да здравствуют дети». Никакого настроения. Был вчера у Владыкина. Стали говорить о собрании моих сочинений.

6 ноября. Солнечный, ясный, невероятный, крымский день. Митин рассказал, как академик Юдин и Панферов в 1943 году ездили на фронт. Их поместили в избушке — где перед иконой горела лампадка. Они привезли с собой водку — и в первый же день напились. Пьяны в лоск, а хочется еще. Послали красноармейца — не достал. Тогда Юдин упал на колени перед иконой и сказал:

— Матерь Божья, сделай чудо, пришли нам хоть по стакану — и я поверю в тебя и отрекусь от экономического материализма!

Но чуда не случилось, и Юдин остался неверующим

Мы гуляли над озером. Мне привезли корректуру «Мастерства». Я не сплю. 2 часа ночи.

Мои индийцы страшные хитрецы. Притворились, что не знают русской азбуки. Я вдалбливал им ее, а потом оказалось, что они знают ее отлично.

2 октября. Изумительная, невероятная погода. Впервые за все эти месяцы я позволил себе решительно ничего не делать и гулять над прудом. Жара. У пруда акад. Цицин целые дни с удочкой. Его жена тоже. На пруде золотая рябь — деревья стоят кругом, как зачарованные. Мы 3 часа — или больше — нежились вместе с А. А. Солдатовым на солнце и вели ленивый разговор. Говоря о сталинских временах, Солдатов сказал:

Подумайте: только в одном «Аркосе» пять директоров один за другим были сняты и расстреляны*. Теперь они все реабилитированы. Так? (он любит, рассказывая что-нб., приговаривать: «так?»). Пять директоров! Ясно, что уже 3-й, 4-й, 5-й думали не о деле, а о том, как бы им уцелеть.

Тут Солдатов говорит.

Особенно пострадали партийцы.

И конечно, это неверно: особенно пострадали интеллигенты. Из писателей: Бенедикт Лившиц, Осип Мандельштам, Марина Цветаева, Гумилев, Мирский, Копелев, Солженицын, Добычин, Зощенко, Ахматова, Эйхлер, Заболоцкий, Бабель, Мих. Кольцов, Ал. Введенский, Хармс, Васильева, Бруно Ясенский, Пильняк, Ел. Тагер.