Все же настаивают. Оказалось, что со Смирновым, Председателем Верховного суда, я уже встречался в жизни — на Лахте, в Ольгино, в 1922 году. Он говорит: «помню, вы все возились с детьми». Был ли он тогда ребенком, я не решился спросить. Он тучный, высоколобый, с усталым лицом. Я заговорил об Иосифе Бродском.
Он оживился:
Представьте, я получил о нем два письма. Оба из Ленинграда. Одно по-английски. Пишет какой-то студент — на бумаге, вырванной из тетради. Такое смешное письмо…
Вам смешно, а он страдает. Больной, должен где-то под командой грубых людей возить навоз и т. д.
Очень смешное письмо…
Я стал говорить о злобном Прокофьеве, который из темных побуждений решил загубить поэта, о невежественном судье, База- нов и незнакомец вяло поддерживали меня, но Смирнов отошел в угол балкона (покурить) и все говорил:
Такое письмо… И по-английски.
Мы вышли с ним в лесок. Он стал жаловаться на усталость. Должен сейчас ехать обратно в Москву. Много непрочитанных дел: убийства, изнасилование и снова убийства… Несколько человек к расстрелу.
Лицо симпатичное. Интеллигент. На прощание:
Это очень хорошо, что вы любите детей.
26 июня. Почти весь июнь был солнечный. Утро золотило деревья. Сегодня первое утро в облаках. Но птицы поют, как и прежде.
Вчера Зина (девица, у которой умер отец) пришла ко мне с предложением бесплатной работы, т. к. у нее каникулы. Она — студентка. Я обрадовался. Но оказалось, что она никогда не читала Анны Ахматовой; знает об Эмиле Золя только понаслышке. Я лег на диван и попросил ее читать мне вслух статью о Золя в «Вопросах литературы» (№ 6). Она читала: «Бальзака», «Нана», «Эрио», явно не понимая того, что читает. Я вежливо отклонил предложенные ею услуги.
Гуляя вечером, встретил Баталова. Он проезжал 1964
в «самоделковой» машине, перестроенной из «Москвича». Говорили об Иосифе Бродском, судьбой которого Баталов живо интересуется. Приехал он к Шкловскому по каким-то киношным делам. «Ну и субъект!» — говорит он о Шкловском.
Мне предложили выступить по радио к юбилею Ахматовой.
27 июня. Облачно. Целый день возился с Зощенко. Только в 8 час. вечера встал из-за стола. Пошел гулять с Ваней Халтуриным. Встретили Андроникова; только что вышла его новая книга, он обещал принести. Андроников закапывает свой огромный талант в землю: Кирпотина он не показывает, так как Кирпотин обижается. Фадеева не показывает, т. к. Фадеев трагически умер. Суркова не показывает, т. к. Сурков — начальство. Маршака не показывает, т. к. Маршак обидчив, Федина не показывает, т. к. ... и т. д., и т. д., и т. д.
С ним была Манана — его красивая и умная дочь.
28/VI. С ужасом вижу, что «Зощенко» никуда не годится. Пишу его с 1-го марта, думал выкроить 10 страничек, но и это не удалось. Были вчера Таня с Верой и Изида с Тришкой. Таня приехала не ко мне, а к Белинкову, который болен воспалением легких. Белинко- ва били и истязали в лагере — он вернулся оттуда полутрупом. Сколько я знаю его, он всегда на пороге смерти. Страданиям его нет конца: легкие, сердце, желудок — все искалечено, изуродовано. Жена его Наташа — страдалица. Она тяжко работает (в каком-то институте — «оформляеткниги»), и все ее мысли — о нем. Он в Переделкине, она каждый день ездит поездом на службу — и кажется на десять лет старше, чем есть. Конечно, мне жаль его очень, и я даже чувствую себя виноватым перед ним — но разговоры с ним меня утомляют, я заболеваю от них. Он написал книгу о Тынянове, она имела успех, — и он хочет продолжать ту же линию, то есть при помощи литературоведческих книг привести читателя к лозунгу: долой советскую власть. Только для этого он написал об Олеше, об Анне Ахматовой.
Он предложил мне свои рукописи — для прочтения. Я отказался, так как перегружен работой сверх головы. Он обижен на меня кровно. Но мне утомительно читать его монотонную публицистику. Это сверх моих сил. Теперь он навалил свои писания на Таню. Она чуть не плачет: он пишет так затейливо, претенциозно, кудряво.
1964 нему отвратителен: это самая слабая, самая неори
гинальная из моих книг. «От 2 до 5» — неплохо. А из сказок не надо было включать «Бибигон». «Бибигон» и «Серебряный герб» — единственные вещи, которые я писал без азарта, равнодушно и вяло. Нужно было бы выбросить их. Продержал 30 листов. Осталось 16.
Вчера были у меня критик Огнев, поляк Северин Поляк и армянский поэт Эмин.
Гулял с Сергеем Бонди.
5 июля. Три дня назад Лида вышла из наших ворот, чтобы пойти в Дом творчества — и увидела автомобиль. Отбежав от него в сторону, она не заметила велосипеда, который мчался за ним. Велосипед сбил ее с ног, она рухнула на землю — повредила себе всю левую сторону тела; с тяжкими ушибами ее доставили в дом. Оказалось, что во всех больницах выключены телефоны. Сейчас она в городе…
Я правил (в «кукушке»*) корректуру «От двух до пяти». Понадобилась сноска из маршаковского «Воспитания словом». Я взял эту книгу, нашел нужную страницу и стал записывать в корректуру, позвонил Володя Глоцер, который был у меня вчера с Риной Зеленой, и сказал мне два обыкновеннейших слова: «Маршак умер» — и меня словно кипятком ошпарило. Рука дрожит, не могу собрать мысли.
И страшная мысль: что если узнает Лида?!
Она сейчас изнервленная, прикованная к постели, лишенная возможности попрощаться с ним, написать о нем, — я позвонил Люше, чтобы она приняла меры, но ведь приедет Любарская — и остановится у нас на квартире. Любарская приедет на похороны.
вообразил, что будет макет, макета мне не показали. 1964
Ужасно это возмутило меня. 50 лет назад, когда я редактировал Репина «Далекое близкое», перестановка всех рисунков, переверстка и т. д. производились в 3 дня — и не было преступлением. А теперь при плановом хозяйстве требуется чуть ли не декрет Совета министров, чтобы произвести перестановку текста в 4-х листах (из 46). Калькуляция…
Вечером милая бельгийка Каролина Соеп, которая пишет о Чехове. 28 лет, экспансивная. Чехова знает отлично. Ее учитель Сергей Бонди. Он прочитал нам вечером о Пушкине — о кризисе его мировоззрения в 1823—24 гг.
8 июля. Все страшнее для меня мысль о Маршаке. Больной, весь в когтях смерти, он держался здесь на земле только силой духа, только творчеством. Возле его постели был целый стол, заставленный лекарствами. Он не мог ходить, оглох, ослеп, весь съежился, как воздушный шар, из которого выкачали воздух, — но на письменном столе у него высился ворох бумаг, и покуда он был повелителем этих бумаг, покуда он мог создавать свои черновики, которые он бесконечным, неустанным трудом превращал в поэзию, в песню, в эпиграмму, в русского Бернса, русского Блэй- ка — он держался на поверхности земли. Вообще, эта «поверхность земли». Она существует миллионы лет. И вдруг после миллионов лет небытия на ней возникает на минутку человек — и через минутку уходит в небытие прочь с поверхности. С такими глазами, с такой биографией, Самуил Яковлевич написал о Габбе:
Ты научила меня умирать.
И в его устах это были не слова. Он после ее смерти стал мудрее, смиреннее, строже к себе.
10 июля. Первый том — нужно было верстать в другом порядке, сократить «От двух до пяти», дать другие иллюстрации и проч. «Высокое искусство» — ничто не проверено, даже цитаты из Чехова.
Вчера вечером был Андроников. Рассказал: рассказ Алексея Толстого о чествовании у него в доме Уэллса (Старуха Тургенева и старуха Крандиевская) и о Кирпотине, посетившем в 1941 году Отто Шмидта.
24 августа. Последние полтора месяца впервые показали мне, что моя жизнь вступила в предсмертный период. Сердечные спазмы, феноменальная слабость. Уже сорок дней я лежу в постели,
почти не работаю, меня колют, пичкают лекарствами — и с этого дня я начинаю
ПРОТОКОЛ МОЕГО УМИРАНИЯ.
В ночь на 23 авг. Страшное сердцебиение в 6 часов утра — чтобы прекратить его, принял пять лекарств — лежу на балконе отравленный. Накануне я сильно переволновался. Таня схватилась с Марианной Петровной — политический спор — совершенно неуместный у постели больного.
В ночь на 24 — тоже в 6 час. утра сердцебиение, кот. длится до сих пор. Но я решил не принимать никакого лекарства. Лег на террасе и работал над вторым томом своего собрания сочинений. (Проспекты собрания соч. вышли около месяца назад, но до сих пор не разосланы по магазинам.)
авг. Status quo ante100. Прекрасное самочувствие.
авг. Легкое трепыхание сердца — около 7 час. утра. Решил ничего не принимать. Прошло само собой.
Утром 10 сентября. Камфара.
Все это пустяки. Умирать вовсе не так страшно, как думают. Из-за того, что я всю жизнь изучал биографии писателей и знаю, как умирали Некрасов, Тургенев, Щедрин, Вас. Боткин, Леонид Андреев, Фонвизин, Зощенко, Уолт Уитмен, Уайльд, Сологуб, Гейне, Мицкевич, Гете, Байрон и множество других, в том числе Куприн, Бунин, Кони, Лев Толстой, я изучил методику умирания, знаю, что говорят и делают умирающие и что делается после их похорон. В 1970 году Люша будет говорить: это было еще при деде, в квартиру к тому времени вторгнется куча вещей, но, скажем, лампа останется. «Эту дорожку в саду провели еще при Корнее Ивановиче». «Нет, через год». И проходя мимо дачи: «Вот на этом балконе сидел всегда Маршак… — Какой Маршак? Чуковский!» И появятся некрологи в «Литгазете» и в «Неделе». А в 1975 году вдруг откроют, что я был ничтожный, сильно раздутый писатель (как оно и есть на самом деле) — и меня поставят на полочку.
10 сентября. Четверг. В 10 1/2 пришел Солженицын. Моложавый. Отказался от кофею, попросил чаю. Мы расцеловались. Рассказывает по секрету о своем новом романе*: Твар- 1964
довский от него прямо с ума сошел. В восторге. Но Дементьев и Закс растерялись. Положили в сейф. Посоветовали автору говорить всем, что роман еще не кончен. А он кончен совсем. 35 печатных листов. Три дня (сплошь: двое с половиной суток) 49-го года. Тюрьма и допросы. Даже Сталин там изображен. Завтра он скажет Твардовскому, чтобы Твардовский дал прочитать роман мне.
Узнал, что я пишу о Зощенко. «Много читал его, но не люблю. Юмор кажется грубым».
Мы гуляли с ним под дождем по саду — взошли наверх и вдруг ему стало худо. Лида уложила его в нижней комнате — дала ему валокордина. И сейчас он лежит до 2 когда…
[Дописано позже. — Е. Ч.]:
Потом: Твардовский так и не дал мне романа. Он вдруг круто меня невзлюбил.
23 октября. Вчера был у меня Чивер, поразительно похожий на Уэллса: тот же цвет волос, та же улыбка, тот же рост, та же фактура розовой кожи. Сидел он долго — 4 часа, и хотя у него был билет в Большой театр, предпочел пропустить 1-ое и 2-ое действия. У меня грипп, мне было трудно сидеть, хотелось лечь, но я так люблю его, что мне было радостно с ним. Уходя, он обнял меня — о если б он знал, какую плохую статейку я написал о нем!
Разговор главным образом вела Таня, которая вся расцвела в его обществе. Она чудесно перевела его «Swimmer’a»1.
За это время сняли Хрущева, запустили в небо трех космонавтов*, в Англии воцарились лейбористы, но обо всем этом пусть пишут другие. — Я же запишу, что вчера приехал в Москву Апдайк.
Чивер совсем домашний.
ноября. Пятница. С этого дня буду вести дневник регулярно. Сейчас ушел от меня Александр Георгиевич Менделеев, член редакции «Недели» — умница, высокого роста. Он очень жалел, что Таничка говорила не с ним по поводу Чивера — очень просит дать ему ее перевод.
Пишу о Зощенко. Написал 74 1/2 страницы. Надо кончать. Удачнее всего вышла глава о языке. Хочется удлинить эту главу.
ноября. День Марии Борисовны.
1964 Из-за того, что какой-то советский турист пред
почел недавно остаться в Англии, задержана группа туристов, которые должны были отправиться в Италию, — в том числе Коля, Марина, Штейн с женой и другие.
Так как, свергнув Хрущева, правительство пребывает в молчании — и обыватели не знают, под каким гарниром их будут вести «по Ленинскому пути», — сочиняется множество эпиграмм, песен, анекдотов, стишков.
24 ноября, вторник. Сегодня я гулял по снежному Переделкину с Нилиным, Заходером и Максом Поляновским — каждые пять минут — новый анекдот.
26 ноября, четверг. Когда-то Коля (ему было лет 6) рассматривал на полке мои книги и сказал:
— Когда папа умрет, вот эти книги я отдам в переплет, а эти выброшу вон.
Теперь это время придвинулось, и я думаю, что Коля так и поступит. Вообще с книгами будет им возня. За последнее время очень большое место в моей библиотеке занимают английские книги. Ни у кого из моих наследников нет охоты читать английские книги.
Читал сегодня по радио свои воспоминания о Леониде Андрееве. Теперь над радио и TV новый начальник. Он усмотрел какой- то криминал в недавней телевизионной передаче «Цирк» и уволил троих сотрудников. Бездарная, слабоумная сволочь. Ничему
не научились — полицаи — по-прежнему верят лишь в удушение и
*
в заушение .
Первого приезжает Лидочка. Я послал ей свою статейку об Анне Ахматовой — и теперь испытываю конфуз: статейка элементарна и плохо написана.
У Лиды дела с глазами плохи, между тем она не выносит, чтобы ей читали вслух.
В пятницу, то есть завтра, выходит моя книга «Искусство перевода», я очень хочу послать ее Солженицыну, но боюсь посылать по его адресу в Рязань. Он говорил, что вся его почта под строжайшим контролем.
Сейчас ко мне придет Александр Борисович Раскин и пойдем с ним гулять. Морозу 9 градусов.
«Лит. России», и теперь принимаюсь за «Зощенко», 1964
куда я внес десятки исправлений, предложенных мне Вениамином Кавериным.
Лиды я еще не видал. Вчера был у Фриды, — которая после всякого своего депутатского приема заболевает и лежит в постели. Гулял со Зверевым. Читал Эллери Квина «Double dozen»[102].
7 декабря 1964. По случаю «Дня Конституции» приехала ко мне Аня Дмитриева вместе с Митей. Аня — чемпионка тенниса, 24 лет, и в то же время студентка. Она спокойна, приветлива, чистосердечна, хорошо молчит, хорошо смеется. Не верится, что она знаменитость — заслуженный мастер спорта. В Лондоне была с командой около 10 раз, была в Африке, в конце января едет в Финляндию. Чемпионка по теннису. Мы вместе читали Юрия Нагибина «Далеко от войны».