Об Ахматовой я заговорил с ним первый: ей 75 лет, нужен ее однотомник. «Ну что же — однотомник будет». И вообще, К. И., все будет. Будет Собрание сочинений Пастернака. Мы издадим даже «Доктора Живаго», в котором чудесные описания природы, зима, например, великолепна.

О Фросте: я записал всю беседу Никиты Сергеевича с Фрос- том. Фрост ребенок, наивный, знал, что умирает, и приехал умирать в СССР. Но наивен. Сурков даже сочинил стихи — где называет его идеи бредовыми. Сурков весь изменился на 180°. Удивляют меня эти люди — «изменившиеся» и т. д.

Ничего не знаю об Иосифе Бродском. Интересно, что Маршак возложил на меня не только составление телеграмм, но и оплату их*.

Сегодня он как ни в чем не бывало оделся, надел шубу, шапку и умчался в Москву. «Там в театре репетируют одну мою пьесу».

Завтра приедет ко мне Паперный, а также художник Кузьмин.

февраля. Будь прокляты Бенкендорфы и Дубельты, какой бы режим ни защищали они насилием над Литературой! Бедный, ничтожный поскребышек, его бесславье перейдет в века. Жданов и не догадывался, каким страшным клеймом он клеймит и себя и свое потомство — своим безграмотным и хамским наскоком на Ахматову и Зощенко.

Вот что хочу я написать Лебедеву на книжке «От двух до пяти», которую он принес ко мне, чтобы я начертал на ней автограф.

1964 Кузьмин должен приехать ко мне с рисунками к

моему «Персею», которые были заказаны ему еще в прошлом году Детгизом.

Паперный — автор фильма «День рождения Чуковского» — хороший литературовед, труженик, остроумный пародист, юморист. Очень одаренный человек. Его жена Калерия Ник. Озерова — редактор рецензий «Нового Мира».

21 февраля. Приехал сюда с месяц тому назад некий старый большевик Воеводин, одержимый манией грандиоза. После первого же знакомства он поднес мне саморекламную брошюру, из которой явствует, что он был зауряден как плотва, бездарный и бесцветный человечек. Прошло недели три, и вдруг он потребовал у меня свою брошюру назад.

— ?

— Вы сказали, что вы ненавидите старых большевиков, а я как старый большевик. Я требую свою книжку назад.

Оказалось, на общей террасе я в присутствии Снастина, Ар- тюшиной и некоего Баттероля Бандероля позволил себе сказать, что среди старых людей — пенсионеров, а также некоторых старых большевиков живет стремление к тунеядству. Они считают себя вправе решительно ничего не делать только потому, что лет 30 назад они совершили некий — часто весьма заурядный поступок. Услышал это Бандероль и стал звонить по всему санаторию, что я будто бы ругал всех старых большевиков. Ему возражали: Майзель-Розовская, Андреева, Алтаева, но все же сплетня делала свое дело — и многие чуть ли не бойкотировали меня.

Но вот сплетня эта дошла до Вл. Сем. Лебедева. Он, больной гриппом, тотчас же пошел к Бандеролю и сказал ему: «Вы клеветник», и позвонил Снастину, и Снастин передал ему мои слова в точности и сказал, что вполне солидаризуется со мною. Тогда Лебедев пошел к Воеводину и предложил ему извиниться передо мною и потом пришел ко мне успокоить и утешить меня.

А я после своего выступления в университете (20-го февр.) сорвал себе голос, пью горячий боржом, сижу в комнате и читаю Ра- уза о Шекспире. Маршак сразу держит корректуру четырех книг и не будет выступать сегодня.

тали — спектакль намечается легкий». Это очень 1964

окрылило Самуила Яковлевича. Он вышел «на эстраду» в сопровождении Элика очень изнеможенный, но бодрый. Читал свою чудесную «Быль и небылицу» по памяти, Элик смотрел в книгу и подсказывал, но т. к. Маршак глух, эту подсказку публика слышала раньше, чем он. Потом он прочитал из Бернса «Честную бедность» и 3—4 эпиграммы, потом шекспировские сонеты, публика хлопала после каждого опуса, хотя многое до нее совсем не доходило. Например, о словаре, о времени и т. д.

Вл. Сем. Лебедев уверяет, что рядом с ним один восхищался: — И все в рифму!

Я забыл сказать, что перед этим показывалась кинокартина «Маршак» — очень хорошая, прекрасно оформленная.

После вечера сотрудник «Правды» Абалкин, я, Лебедев, Михаил Александрович Цейтлин, Юля пошли к Маршаку, он читал свои прелестные эпиграммы.

Меня и Маршака позвал к себе Владимир Семенович. Прочитал нам письмо Солженицына, который очень благодарит за участие, — видимо, волнуясь по поводу премии. Потом очень много рассказывал об Н. С. Хрущеве:

«Работает с 7 час. утра. Читает документы, корреспонденцию. Потом разговоры по телефонам. Приемы, до 7 вечера. Ни минуты свободной. Вообще можно сказать, что это самая тяжелая жизнь, без малейшего просвета — и врагу не пожелаю такой. Разве иногда он выезжает на охоту, но редко. С Молотовым спорил без конца. Молотов противник всяким новшествам. Сейчас мы все сталинисты — и вы, Корней Ив., и вы, Самуил Яковлевич».

Ненавидит Евтушенко. Это лгун. Он сказал матери, что уезжает на станцию Зима, а сам направился в Ленинград на симпозиум — восстановить связи с иностранцами.

Очень самобытный человек — Вл. С. Лебедев. Линия у него либеральная: он любит Паустовского, выхлопотал печатанье «Синей тетради» Казакевича, обещает добыть для вдовы Пастернака пенсию, восторженно говорит о русской интеллигенции, но при этом глумлив, задирист, всегда ведет разговор так, чтобы кого-нибудь из собеседников высмеять, обличить, поставить в неловкое положение. Так как у него бездна юмора, он очень находчив, — это блистательно удается ему. Спорщик он великолепный, с иезуитским наклоном. И тут же рядом учительный тон, когда он говорит о святынях, отчасти даже поповский, проповеднический.

Кстати: он говорил об изумительной памяти Н. С. Хрущева: он помнит почти дословно все документы, которые когда-либо читал, хотя бы десятилетней давности.

1964 Эти строки я пишу перед отъездом из Барвихи,

где я пробездельничал два месяца.

4 марта. Воротился третьего дня в Переделкино. Очень грустно старому человеку возвращаться в обновленный дом, где ему — человеку — остается жить не годы, но месяцы. Ремонтировали дом очень добротно: ванная внизу, кухня, все неузнаваемо прелестно — мой кабинет, Кларочка сделала чудеса, воротив сюда и в соседнюю комнату все мои книги, которые были снесены вниз в сараи, и расставив их по полкам — и Марина прекрасно оформила столовую, — никогда я не жил в таком отличном, благоустроенном доме. Особенно стал хорош этот дом оттого, что в нем нет Кати Лури.

марта. Надвигается 82 года. Была вчера врачиха NN, которая, очевидно, и уложит меня в гроб. Она сказала, что в моей истории болезни записано:

Считает себя здоровым!

Нет, я считаю себя очень больным, но, ненавидя лечиться, не желая, чтобы врачиха (очень тупая) надоедала мне ежедневными визитами, я ежедневно говорил ей:

Чувствую себя превосходно.

марта. День Марии Борисовны. Не спал ночью, встал с головной болью. Из всех событий главное: приехала Ек. П. Пешкова и привезла некую американку — лет 60. Американка оказалась русской — автор книжки рассказов, «которые хвалил Бунин». Бедная женщина. От России отстала, к США не пристала. Странно видеть русскую интеллигентную женщину, не знающую русской литературы — совсем, даже не слыхавшую таких имен, как Федин, Зощенко и т. д.

Гулял с Гребневыми. На кладбище не пошел.

Американка написала роман (по-русски) и жаждет пристроить его. За тем и приехала. И я интересую ее ровно настолько, насколько я имею, как она думает, влияние устраивать романы.

Екат. Павл. — феномен. Ей 84 года (говорят: 87), она легко поднялась на 2-й этаж, осмотрела все уголки в моих комнатах, даже выбежала без пальто на балкон, ходила смотреть детскую библиотеку, недавно была в Одессе, там была горьковская сессия, очень поздоровела (по сравнению с Барвихой) — и, как это ни странно, сохранила много женственности, прелестного изящества души.

Зовут «американку» Ольга Михайловна Ньюберг.

Калашникова, Холмская и Богословская были у 1964

меня по поводу наследия Ив. Ал. Кашкина. Я председатель Комиссии по его наследству, а я даже не знал, что он умер.

30 марта. Надвигается день рождения. От маникюрши Эсфири Борисовны я получил 2 куска мыла — заграничного.

От Берты Самойловны Квитко… четыре куска мыла.

Недаром я написал «Мойдодыра».

31/III. Елена Редл прислала мне из США шотландский халат из чистой шерсти!!!

Я устроен так наивно, во мне столько глупой детскости, что я радуюсь этим подаркам, охотно забывая, что пользоваться ими — не долго.

Ездил вчера в Гослит — объясняться насчет Собрания своих сочинений. Бедный Косолапов циничен, лжив — и затуркан. Написал мне письмо, что редакция хотела бы ознакомиться с 6-м томом — и сейчас же отрекся от своих слов: мы вполне полагаемся на вас!

Позвонил мне Рыклин. Он в Доме творчества. Я пошел к нему и получил в подарок иерусалимское мыло – опять мыло.

1 апреля. Встал поздно: в 5.45. Глянул в окно. Сыпется мелкий снег.

За весь март не было ни одного теплого южного ветра.

Вчера лег поздно из-за Вареньки Арутчевой, которая привезла мне… мыло.

Пишу о Зощенко — работаю больше месяца и все еще на 3й странице. Стыдно перед Кларочкой, что я столько раз отдаю ей в переписку одно и то же, все одно и то же. Снег валит хлопьями.

5 апреля. Влад. Жаботинский (впоследствии сионист) сказал обо мне в 1902 году:

Чуковский Корней, Таланта хваленого, В 2 раза длинней Столба телефонного.

Новелла — юродивая, больная, лохматая, уклончивая, но бесконечно милая, яркая, киплинговская кошка, что «ходит сама по себе». Глаза умные лирически-насмешливые — настороженные, какие бывают только у подлинных поэтов.

1964 17 июня. Погода потрясающе прелестная. Жар

ко. Птицы, ни облачка. О, если бы не было дождя во время костра!

У нас ремонт. Красят крышу, выкрасили мой балкон, заливают отмостье асфальтом. Я очень радуюсь всему этому, хотя и понимаю, что недолго мне пользоваться этим отремонтированным жильем.

июня. Утро: дождь!! Вот тебе и наружный ремонт. Вот тебе и костер. После того, как я умру, вся жизнь переполнится такими событиями, вещами, стихами, романами, именами, о которых я сейчас и понятия не имею. Через десять лет после моей смерти моя нынешняя эпоха покажется древностью. «Это еще когда жил здесь Чуковский», — будут говорить о Переделкине.

Только что уехала от меня милая Инуи, подарившая мне ту ручку, которой я пишу сейчас. Книжки ее детские (проза) написаны под сильным английским влиянием — я устроил в детской библиотеке выставку ее книг, несколько ее портретов. Она надела кимоно, и мы пошли с нею по улицам Переделкина. Вместе с нею приехали: студент и студентка университета Дружбы — Ясуко Танака и Юза Танако (муж и жена) и Ирина Кожевникова из «Советской женщины». Я пригласил Веру Никол. Маркову и ее мужа Леонида Евгеньевича, художника. Маркова, отличная переводчица, бегло говорит по-японски. У Инуи прелестный смех — такого я никогда не слыхал, как будто она решила засмеяться, но на половине бросила, раздумала. Что-то есть в ее смехе младенческое. Мы пошли в Дом творчества — к Марковой, там японцы спели несколько народных японских песенок—в маленькой комнатке. Потом пошли к Лили Брик и Катаняну и пригласили Новеллу Матвееву, она спела: «Какой большой ветер» и «Окраину».

Сегодня я бегло познакомился с Евтушенко и с Ахмадулиной.

июня. Снова взялся за Зощенко. Пишу первые полторы страницы целый месяц. Из-за этого даже не мог поехать навестить Паустовского (в Барвихе). Вечером гулял с Нилиным. Он на словах страшно левый. Бранит Хрущева за то, что тот сказал в Дании заносчивую речь. «Ему бы поучиться у датчан сельскому хозяйству. Ведь как-никак маленькая страна, 5 миллионов жителей, а кормит молочными продуктами половину земного шара. Зачем такое зазнайство». Нилин пишет сейчас о Бурденко и рассказывает случаи гражданской доблести Бурденко (т. е. его мнимых выпадов против Советской власти).

Встретил глухую сестру Веры Вас. Смирновой — 1964

очень милую, набожно верующую в марксистскую эстетику. Должно быть, это от глухоты.

июня. Воскресенье. Троица. Безоблачный день. Жара. Костер. Больше тысячи детей — чудесных.

июня. Божественная погода продолжается. Сегодня неожиданно получил первые листы 1-го тома Собрания моих сочинений. Мне кажется ужасным предисловие и отвратительным «Серебряный герб».

Вожусь с Зощенко.

Сегодня была у меня бывшая балерина Гердт и брат Ираклия Элефтер.

Сирень цветет бешено.

Маляры кончили ремонт.

июня. Вчера в Доме творчества две «вдовы»: Лили Брик и Н. А. Нольде (Коган). Одна — о Маяковском, другая — о Блоке. О, если б их увидели сейчас Маяковский и Блок. Нольде совсем плоха: разбита параличом, еле движется, в лице ни кровинки, глаза мертвые.

Лили говорит мне:

Не правда ли, странный человек был Володя? Очень странный.

Утесов гениально показывал трех портных, у которых советские люди заказывают себе пиджаки: польского, латышского и еврейского.

Петра Семеновича Когана Маяковский презирал как воплощение всяческой тупости. Издевался над ним в стихах. Но чего не сделает смерть. Вчера я видел, как вдова Когана передавала вдове Маяковского фото (лекция Дюамеля), на которой присутствуют и Маяковский и Коган. И вдова Маяковского нежно спросила:

А где же Петр Семенович?

А Петр Семенович вот здесь.

июня. Были у меня вчера четыре джентльмена. Л. Н. Смирнов, Председатель Верховного суда РСФСР, В. Г. Базанов, директор Пушкинского Дома, Е. Ворожейкин, директор Юриздата и еще один, чья фамилия не выяснена. Мои коллеги по изданию 8- томного Кони. Я стал критиковать их проспект (пропустили дело о крушении поезда в Борках: дали в III томе то, что надо было дать в IV-ом, отвели под комментарии всего по 2 листа!). Они слу- 1964 шали без интереса, ибо цель их приезда — уговорить

меня, чтобы я дал вступительную статью об Анатолии Федоровиче.

Но ведь я написал статью о нем.

Чудесная статья!

В ней я сказал все, что знаю о нем. И больше сказать мне нечего.