1 апреля. Мне 76 лет. How stale and unprofitable![46] Никогда я не считал себя талантливым и глубоко презирал свои писания, но теперь, оглядываясь, вижу, что что-то шевелилось во мне человеческое — но ничего, ничего я не сделал со своими потенциями.

Снился мне Зощенко. Я пригласил его к себе, пошлю за ним машину. Он остановился у Вл. Алекс. Лифшица, милого поэта. Я не знаю нового адреса Вл. Ал. — мне хочется, чтобы Зощенко был у меня возможно раньше, чтобы выяснить, можно ли ему выступать 3-го на Горьковском вечере или его выступле- 1958

ние причинит ему много бед. Я условился с В. А. Кавериным, что он (Каверин) придет ко мне, и мы, так сказать, проэкзаменуем Зощенку — и решим, что ему делать.

Читал пустопорожнего Ежова — воспоминания о Суворине*. Как беспомощно!

Вчера внезапно накинулся на меня Илья Фейнберг. Все эти дни он льнул ко мне, льстил до тошноты — «Вы талант, единственный, чудесный» — и вдруг его словно прорвало: «Вы лицемер, интриган, клеветник». Причем лицо спокойное и наряду с этим «я чту вас как большого писателя». Все это при Рите Райт, которая в конце концов прогнала его.

Гости: Каверин, Фрида, Тэсс, Наташа Тренева, Лида, Люша, Ника, Сергей Николаевич (шофер), Людмила Толстая, Надежда Пешкова, Левик, Гидаши, Зощенко, Маргарита Алигер. Я был не в ударе, такое тяжелое впечатление произвел на меня Зощенко. Конечно, ему не следует выступать на Горьковском вечере: он может испортить весь короткий остаток своей жизни. Когда нечего было делать, я предложил, чтобы каждый рассказал что-нибудь из своей биографии. Зощенко сказал:

Из моего повествования вы увидите, что мой мнимый разлад с государством и обществом начался раньше, чем вы думаете, — и что обвинявшие меня в этом были так же далеки от истины, как и теперь. Это было в 1935 году. Был у меня роман с одной женщиной — и нужно было вести дела осторожно, т. к. у нее были и муж, и любовник. Условились мы с нею так: она будет в Одессе, я в Сухуми. О том, где мы встретимся, было условлено так: я заеду в Ялту и там на почте будет меня ждать письмо до востребования с указанием места свидания. Чтобы проверить почтовых работников Ялты, я послал в Ялту «до востребования» письмо себе самому: вложил в конверт клочок газеты и надписал на конверте: М. М. Зощенко. Приезжаю в Ялту: письма от нее нет, а мое мне выдали с какой-то заминкой. Прошло 11 лет. Ухаживаю я задругой дамой. Мы сидим с ней на диване — позвонил телефон. Директор Зеленого театра приглашает — нет, даже умоляет — меня выступить — собралось больше 20 000 зрителей. Я отказываюсь — не хочу расставаться с дамой.

Она говорит:

Почему ты отказываешься от славы? Ведь слава тебе милее всего.

Откуда ты знаешь?

Как же. Ведь ты сам себе пишешь письма. Однажды написал в Ялту, чтобы вся Ялта узнала, что знаменитый Зощенко удостоил ее посещением.

1958 Я был изумлен. Она продолжала:

— Сунул в конверт газетный клочок, но на конверте вывел крупными буквами свое имя.

Откуда ты знаешь!

А мой муж был работником ГПУ, и это твое письмо наделало ему много хлопот. Письмо это было перлюстрировано, с него сняли фотографию, долго изучали текст газеты… и т. д.

Таким образом вы видите, господа, что власть стала преследовать меня еще раньше, чем это было объявлено официально, — закончил 3ощенко свою новеллу.

Это было бестактно. Рассказывать среди малознакомых людей о своих любовницах, о кознях ГПУ! Причем все это пахнет выдумкой! Было ясно, что здесь сказалась мания преследования — как мне говорили — всецело владеет Зощенкой.

Мы с Т. Тэсс переглянулись: конечно, невозможно и думать, что такой Зощенко может выступить на эстраде с воспоминаниями о Горьком.

Самый голос его, глухой, тягучий, недобрый, — не привлечет к нему сочувствия публики.

Получил телеграммы от Пантелеева, Анны Ахматовой, Тамары Габбе, Детгиза и многих других.

5. На днях Зощенко был у Коли: в своем кругу — умен, остроумен, — совсем не такой, как у Пешковых.

18 апреля. Видел Пастернака. Шел с Катей, Гидашами и Львом Озеровым. Вдруг как-то боком, нелепо, зигзагом подбегает ко мне Борис Леон. — «Ах, сколько вы для меня сделали… Я приду… Приду завтра в 5 час.». И промчался, словно за ним погоня. Все это продолжалось секунду. Накануне он говорил по телефону, что хочет придти ко мне.

Сегодня, 19-го апреля, я был в городе: устраиваю книгу «От 2 до 5» в изд-ве «Советская Россия». Сегодня сдал им рукопись: обещают выпустить к сентябрю.

Приехал в Переделкино и поспешил к Пастернаку. Он — после обеда. Зинаида Ник., Нейгауз и молодая невестка (забыл фамилию). Б. Л. спокойнее — опять о моем «подвиге». Разговор о Henry James’e, о Леониде Мартынове, о Паустовском.

Я всегда в больнице решаю, что читать можно только Чехова. Но на этот раз думаю: дай-ка возьму Куприна. С предисловием Паустовского. Читаю — немощно, претенциозно, пусто. — Отношение ко мне дружественное — но мне показалось, что он утомлен, и я ушел.

апреля. Дата смерти Марии Борисовны. Я вел себя недостойно — так же как и 21 марта. Не был на ее могиле, не читал ее писем — делал все, чтобы забыть ее — правдивую, строгую — и она по-своему напомнила мне о себе: Вдруг у меня мучительно заболела нога — правая от паха до лодыжки — хоть кричи — я лежу в постели — и ничего не могу делать.

апреля. Вот уже два дня, как мне не пишется, не читается, не работается. Вчера навестили меня Тамара Владимировна Иванова (у нее тромбофлебит — произошел в Карловых Варах, откуда она только что вернулась). Все же она поднялась по лестнице, чтобы навестить меня.

Там был и Шолохов, о котором она говорит с отвращением, как о надменном и тупом человеке, который никаких связей с культурой не имеет, смертельно скучает и даже кино не желает смотреть. Шолохов был в Карловых Варах с женою и всей семьей. У источника он стоял прямо, не сгибаясь, а его жена черпала для него воду и почтительно подавала ему.

Там. Вл. сказала Шолохову с улыбкой о его домостроевских замашках. Он ничего не ответил, только протянул жене стакан, чтобы она зачерпнула ему еще.

Люшенька подарила мне третьего дня изданный в Дрездене альбом французских импрессионистов. И я понемногу перестаю любить Репина. Это очень огорчает меня. Ведь сейчас выходят и в Детгизе и в «Советском писателе» мои воспоминания о нем.

Был у меня Заболоцкий. Специально приехал, чтобы подарить мне два тома своих переводов с грузинского. Все тот же: молчаливый, милый, замкнутый. Говорит, что хочет купить дачу.

А давно ли он приехал из Караганды, не имея где преклонить голову, и ночевал то у Андроникова, то у Степанова в их каморках.

Сегодня были у меня: Оля Грудцова, Наташа Тренева; мы сидели и читали переводы Заболоцкого из Важа Пшавелы и Гурами- швили, когда пришли Пастернак, Андроников, — и позже Лида. Пастернак — трагический — с перекошенным ртом, без галстуха, рассказал, что сегодня он получил письмо из Вильны по-немецки, где сказано:

«Когда вы слушаете, как наёмные убийцы из “Голоса Америки” хвалят ваш роман, вы должны сгореть со стыда».

1958 Я романа «Доктор Живаго» не читал (целиком),

но Лида говорит, что в нем много плохих мест.

Но сам он производит впечатление гения: обнаженные нервы, неблагополучный и гибельный.

Говорил о Рабиндранат Тагоре — его запросили из Индии, что он думает об этом поэте, — а он терпеть его не может, так как в нем нет той «плотности», в которой сущность искусства.

Взял у меня Фолкнера «Love in August»*.

Сегодня он первый раз после больницы был в городе — купил подарки сестрам и врачам этой лечебницы.

Андроников очень хвалит мою книгу «Люди и книги». Должно быть, в ней есть кое-какие достоинства, но мне бросаются в глаза одни недостатки.

24/IV. Коля сообщил, что в «Советском писателе» будут издавать мою книгу «Мастерство Некрасова».

29 апреля. Я в Загородной больнице Кремля. Палата роскошная, но для меня неудобная. Познакомился с хирургом Ник. Ник. Куном, милейшим сыном Бела Куна, братом Агнессы. По соседству со мной палата, где лежит Федор Гладков. Он несколько раз хотел навестить меня. Я не мог принять его. Сейчас зашел к нему и ужаснулся. Болезнь искромсала его до неузнаваемости. Последний раз я видел его на Втором съезде писателей, когда он выступил против Шолохова. По его словам, с этого времени и началась его болезнь. Он, по его словам, не готовился к съезду и не думал выступать на нем. Но позвонил Суслов: «вы должны дать Шолохову отпор». Он выступил, страшно волнуясь. На следующее утро ему позвонили: «вашим выступлением вполне удовлетворены, вы должны провести последнее заседание… »

И сказать речь?

Непременно.

Это его и доконало, по его словам. После его выступления против Шолохова он стал получать десятки анонимных писем — ругательных и угрожающих — «Ты против Шолохова, значит, ты — за жидов, и мы тебя уничтожим!»

Говоря это, Гладков весь дрожит, по щекам текут у него слезы — и кажется, что он в предсмертной прострации.

После съезда я потерял всякую охоту (и способность) писать. Ну его к черту. Вы посмотрите на народ. Ведь прежде были устои, такие или сякие, а были, а теперь — пьянство, разгул, воровство. А высшие власти…

Тут он страшно закашлялся. Из дальнейших слов 1958

выяснилось, что в поезде, когда он ехал в Саратов к избирателям (его наметили кандидатом в депутаты Верховного Совета), с ним приключился инфаркт — и с тех пор он держится только инъекциями, новокаином — и мыкается по больницам.

30 апреля. Гладков вызвал меня на прогулку. Мы гуляли часа полтора. Он — это его стиль! — рассказывал с возмущением разные случаи несправедливости, подлости, воровства и т. д., всякий раз выставляя на вид свое благородство. Сообщил мне, что Берия издавал приказ, чтобы даже по гражданским делам не было оправдательных приговоров. И перешел на своего любимого конька: на чистоту русского языка, которую он понимает не диалектически. Когда Виноградов сказал, что слово «довлеть» теперь понимается в новом значении, он настоял, чтобы довлеть в этом новом значении в словаре не фигурировало. Упрекнул меня, почему я говорю озорничать, а не озорничать и т. д.

5 мая. Мне все хуже. Моя мечта, чтоб меня отпустили домой. Вчера подошел ко мне невысокого роста седой человек — похожий на Каменева — с щегольски подстриженной бородкой и сказал:

Мы с вами знакомы. Познакомились в 1907 году.

То есть 51 год назад. Оказывается, Рая Лемберк (Рая Лиф- шиц) привела его ко мне, так как он только что бежал от полиции и ему негде было ночевать. Он запомнил, что мы жили очень бедно, что я встал рано, пил чай с молоком и что в тот день вышла газета с моими стишками — об обыске, произведенном в квартире полицией:

О Клара Цеткина, о Бебель, О Лагардель, о Лагардель. О перевернутая мебель, О разоренная постель.

В 1948 году он был сослан на 6 лет на Колыму. Говорил, что Рая жива, профессорствует в Алма-Ате.

15 мая. Поразительная бесцеремонность. Сейчас мне позвонили из Киева от какого-то издательства, не разобрал какого. «Корней Иванович! разрешите издать вашу книжку “От двух до пяти”».

Позвольте! Книжка требует кое-каких исправлений.

Никаких исправлений не нужно. Книжка и без того хороша.

Но ведь я автор. Я хотел бы…

1958 — Но у нас уже сняты матрицы, и мы на днях

приступаем к печатанию.

Сколько же вы намерены напечатать экземпляров?

Да тысяч триста!

Ой, это много. Нельзя ли поменьше?

Но говорят же вам, что мы уже напечатали их.

15 мая. Гулял с детьми над речкой. Только что узнал, что мы запустили «Спутника» в полторы тонны и что Булганин смещен с должности директора банка.

По этому поводу в Москве говорят:

«Кто был никем, тот стал ничем».

А ведь недавно делал выговор Эйзенхауэру и говорил от лица многомиллионного народа — со всеми державами.

20 мая. Вчера утром меня посетил главный редактор Украинского Детиздата — красивый, высокий, ленивый, хитроватый хохол, тот самый, что говорил со мною из Киева. Его фамилия — Чайковский. Он специально прилетел из Москвы, чтобы уладить дело с книжкой «От 2 до 5».

У нас есть разрешение у Министерства культуры СССР издать вашу книгу в количестве 500 000, но бумаги у нас не хватило, и мы напечатали 350 000.

Напечатали?!?

Да!

Но ведь это беззаконие!

Да, мы согласны, что поступили некорректно, я и приехал попросить у вас извинения.

Что же я сделаю с вашим извинением? Ведь издательство «Советская Россия» подумает, что я одновременно продал книжку и вам, и ему.

Э, ведь мы разные республики.

Разговор продолжался все утро — до 2 часов. Что делать, не знаю. Ведь они печатают по двенадцатому изданию, а я для «Советской России» подготовил исправленное 13-е издание.

Пришла корректура моей книжки «Из воспоминаний». Держу корректуру. Книжка мне очень не нравится. О «Потемкине» — плохая беллетристика. О Репине растянуто и слащаво. Хуже всего то, что Репин уже не вызывает во мне того восторга, с каким я относился к нему, когда писал эту книжку. О Горьком — вяло, много недоговоренного. Вообще что-то есть в этой книжке фальшивое.

Пишу о Блоке — очень туго, без воодушевления. 1958

Чехов опять отложен.

Одолевают визитеры: Перцов с женой, Надя Вольпин и т. д., и т. д.

Испугавшись той аферы, которую у меня за спиной устроил украинский Детгиз, я позвонил Хесину в Управление по защите авторских прав, он направил во Всесоюзное Объединение Книжной торговли Министерства Культуры (Александра Васильевна). Еще рекомендовал он обратиться к директору этого Объединения Петру Васильевичу. Я обратился к Александре Васильевне — она сказала, что хотя поступок Украинского Детгиза неэтичен, теперь уже поздно запрещать эту книгу. — Не спится: 3/4 12-го ночи.

23 мая, ночь на 24-ое. Вот уже 4-ая ночь, как я не сплю. Стыдно показаться людям: такой я невыспанный, растрепанный, жалкий. Пробую писать, ничего не выходит. Совсем разучился. Что делать? Иногда думается: «Как хорошо умереть». Вообще, без писания я не понимаю жизни. Глядя назад, думаю: какой я был счастливец. Сколько раз я знал вдохновение! Когда рука сама пишет, словно под чью-то диктовку, а ты только торопись — записывай. Пусть из этого выходит такая мизерня, как «Муха Цокотуха» или фельетон о Вербицкой, но те минуты — наивысшего счастья, какое доступно человеку.