Фадеев ведет себя по отношению ко мне изумительно. Выслушав фрагменты моей будущей книги, он написал 4 письма*: два мне, одно Симонову в «Новый Мир», другое Панферову — в «Октябрь», хваля эту вещь; кроме того, восторженно отозвался о ней в редакции «Литгазеты»; и, говорят, написал еще большое письмо о том, что пора прекратить травлю против меня.

1946 Он переутомлен, у него бессонница, работа

сверх головы, прочитывает груды чужих рукописей, одни приемы в Союзе отнимают у него десятки часов, но — грудь у него всегда вперед, движения очень четки, лаконичны, точны, и во всем, что он делает, чувствуется сила.

В Переделкино мы прожили ровно 6 месяцев. Боюсь, что это были последние мои переделкинские месяцы.

13 ноября. Утром вбегает Женя:

— Радость! Радость!

И показывает новый номер «Мурзилки», где нет «Бибигона»!* «Бибигона» оборвали на самом интересном месте, причем — и рисунки Конашевича стали лучше! Главное, покуда зло торжествует, сказка печатается. Но там, где начинается развязка, — ее не дали детям, утаили, лишили детей того нравственного удовлетворения, какое дает им победа добра над злом.

18 ноября. У руководителей Союза Писателей — очень неподвижные лица. Застывшие. Самое неподвижное — у Тихонова. Он может слушать вас часами и не выражать на лице ничего. Очень неподвижное у Соболева. У Фадеева, у Симонова. Должно быть, это — от привычки председательствовать. Впрочем, я заметил, что в нынешнюю волевую эпоху вообще лица русских людей менее склонны к мимике, чем в прежнее время. Мое, напр., лицо во всяком нынешнем общественном собрании кажется чересчур подвижным, ежеминутно меняющимся, и это отчуждает от меня, делает меня несолидным.

Вчера сдал, наконец, статейку о Некрасове в «Новый Мир»*. Симонов работает в журнале очень много: вчера весь день сидел в редакции, запершись с Кривицким. Вот сколько инстанций прошла моя статья: с нею познакомились Фадеев, Симонов, Н. И. За- мошкин, Бровман, завтра прочтет Кривицкий — и, конечно, это только начало.

Вчера Женя получил первую пятерку — «за изложение».

23 ноября. Женя заболел на 3-й же день после получения пятерки. У него свирепая ангина.

Я дал в «Огонек» открытое мною стихотворение Некрасова:

Администратор оступился, Писатель глупость сочинил, Ура! весь город оживился, Как будто праздник наступил, —

и т. д.

Ступникер возвратил мне его, т. к. «могут найти 1946

параллели»!!! Стихотворение написано в 1867 году.

В «Литгазете» завтра идет моя статья. «Белинский о поэме “Несчастные”» — первое мое выступление в печати после «Биби- гона»!

Жене подарили двух попугаев. Он назвал их Бибигон и Цин- цинэлла.

ноября. 3 дня [назад] приехал Коля Лури, мой племянник, сын Маруси, гвардии капитан. Едет из Ленинграда куда-то в Сибирь, где, оказывается, живет Катя. Она — счетовод в колхозе — нарушила какие-то правила, и ее посадили в тюрьму, Марусину дочку! Я достал вчера для Коли билет (в редакции «Гудка») — и он покатил выручать ее. Вообще он показался мне добрым и милым, но я так давно не видел его, что говорил ему, моему племяннику, вы.

ноября. Пятница. Сегодня опубликован список членов Некрасовского комитета. Еще вчера вечером Фадеев не знал об этом. Он сказал мне: «Очевидно, правительство решило не устраивать 125-летнего юбилея. Будет только 150-летний».

А сегодня утром звонит: К. И., Юбилейный некрасовский комитет состоится. Вы включены. Что делать? Кто должен быть докладчиком? Лебедев-Полянский? Еголин, как нарочно, в Сочи (я послал ему молнию), а Твардовский улетел в Болгарию. Все были уверены, что Некрасовского комитета не будет.

Сегодня в «Литгазете» в первый раз новый редактор Ермилов — приступил к исполнению своих обязанностей. Я поднялся на 3-й этаж — в самую гущу заседания — увидел Е. И. Ковальчик, Брайнину и др. Ермилов сказал: «вас интересует ваша статья? Она пойдет. Мы прочли ее — отличная статья». Между тем статья слабоватая — и найденные мною стихи Некрасова плохи: явный черновик! Позвонили из «Известий», не дам ли я статейку о Некрасове.

2 декабря. Опоздал на заседание Некрасовского комитета и захватил не ту папку. Нет ботинок, т. е., пожалуй, и есть, но такие большие, что на них не имеется калош.

Фадеев шутя сказал на заседании: «Чуковский напишет для меня доклад». Хвалил мою книгу.

15/XII. У Лиды болят глаза — лопнул сосуд. Симонов (К.) предложил ей заведовать стихами в «Новом Мире».

1946 3 декабря я читал о Некрасове в Союзе Писате

лей (Секция поэтов) по приглашению Веры Инбер. Большой успех — но из писателей ни одного. Почему-то генерал Игнатьев с женой, Пустынин. [Далее перечень еще 10-ти мест, где К. И. читал лекцию. — Е. Ч.]

В «Культуре и жизни» наконец-то обозвали меня пошляком и пасквилянтом за… «Собачье царство»* (от 10 декабря).

20/XII. Вчера читал в клубе им. Серафимовича при каком-то военном заводе. Клуб огромный, коридоры, лестницы, плакаты. Сцена величиною с Казанскую площадь. Я долго отказывался, но меня Христом Богом молили какой-то артист Николаев, какая-то девица из Филармонии и жена Николаева (как потом оказалось): «У нас уютно, у нас так жаждут, так жаждут… Вся интеллигенция завода… инженерно-технический состав… Будьте так великодушны…» Я согласился. Продержал корректуру своей статейки для «Нового Мира» (которая мне не нравится, т. к. она вся написана во время бешеной травли меня Детиздатом — невдохновенно и робко) — и не мог отдохнуть, так как меня посетил Заболоцкий, потом — И. А. Груздев по поводу Некрасова, — я никак не мог досидеть дома и поговорить с Груздевым как следует, так как ждет «актер Николаев». Не выпив чаю, сбежал вниз — нет Николаева! Он прибыл через полчаса в маленькой машине со своим шофером, которому он платит 1200 (как он сообщил потом) — бобровый воротник, бобровая шапка — везет меня в клуб — приезжаем: в огромном зале человек 50 — не больше — холодно! — «куда же натопить такую махину» — я в дурацких валенках, в порванном пиджаке — на огромной сцене со своими бумажками — о семантике и мелодике Некрасова. Никто не слушает, разговаривают, ходят — оказалось, это все девицы и парни лет по 17 — и Николаев, конечно, все это знал отлично — и втравил меня в эту тоску со специальною целью: тут же в коридоре меня подстерег его друг Черно- бровкин (с которым он на «ты»), у этого Чернобровкина рукопись страниц 400 — и он хочет ее напечатать. Я почувствовал себя по горло в пошлости — и таким несчастным, что хоть плачь.

Вечером к Збарским. Он сейчас из Парижа. Загорелый, усталый — показывал вырезки из парижских газет, где Zbarsky, Zban- sky и даже Zvarski и проч. Рассказывал, как любят нас французы и как разрушен Кенигсберг; какие руины в Берлине, — и взялся устроить меня в онкологический институт на операцию. И я вдруг почувствовал радость, что у меня рак и что мне скоро уйти из этого милого мира, я почувствовал, что я и вправду — страдалец — банкрот — раздавленный сапогом неудачник. Абсолютно ни

в чем не виновный. Я вспомнил свою жизнь — тру- 1946

женическую, вспомнил свою любовь — к детям, к книгам, к поэзии, к людям, вспомнил, как любили меня когда-то Тынянов, Леонид Андреев, Кони, как тянулись ко мне миллионы детей, — и увидел себя одинокого, жалкого, старого на эстраде безлюдного клуба… оклеветанного неизвестно за что…

21/XII. Ночь. Сегодня утром в 10 часов за мной приедет машина и повезет меня в клинику, где д-р Левит, специалист по раку, онколог. Лучше 10 операций, лучше смерть, чем одна заметка в «Литературе и жизни», написанная лжецом и прохвостом, пятнающая твое доброе имя.

Ночь на 28/XII. Был у меня Ираклий. Пишет диссертацию — о своих лермонтовских изысканиях. Клянется, что у него нет денег даже на бритье. Он долго говорил со мной о нападках «Культуры и жизни» и предупредил, что можно ждать дальнейших нападок.

26-го я читал о Некрасове в Институте усовершенствования учителей.

Получил от Коли Лури телеграмму: «Дело пересмотрено всё порядке».

Какой изумительный брат. Поехав в Сибирь к осужденной, погибшей сестре, спас ее (когда дело было почти безнадежно) — выручил ее из ужасной беды. И какие четкие, скромные, дельные писал он мне письма. Маруся была бы счастлива, если б увидела его.

31 декабря утром. Приехал Коля Лури. Рассказывал часа два обо всех перипетиях своей сибирской поездки. Он добился пересмотра дела и бегал от одного прокурора к другому, выносил 50-градусные морозы, и в конце концов Кате дали условный приговор, так что она свободна. Замечательно, что почти о каждом, с кем он встречался по этому поводу — о прокурорах, о председателях судов, о начальниках лагерей и о их заместителях, он говорит — о каждом — «хороший человек», «неплохой человек», а с одним прокурором он даже подружился. Говорит: в Сибири очень сытно.

Новый 1947 г.

Лег в 9 часов вечера; спал до 11.45.

Разбудили застенные новогодние вопли. Попили мы с М. Б. чаю — и я засел за корректуру глупейших некрасовских пьес.

Сегодня придет ко мне Юлиан Григорьевич Оксман, только что вернувшийся из ссылки.

5 января. Вчера читал в зале Чайковского — о Некрасове — школьникам.

8 января. Был у Левита. Конечно, у меня РАК. (Cancer.) 21-25 будет 1-ая ОПЕРАЦИЯ. — М. Б. стала ко мне мягче и уступчивее. Очевидно, Левит сказал ей. Но как я себя чувствую? Очень неплохо. Заметка в «Культуре и жизни» взволновала меня гораздо сильнее. И вот почему. Там чувствуешь полную несправедливость и лживость, а здесь есть закономерность, свой резон. Никаких возражений не вызывает такая короткая запись: К.И.Ч. (1882 —1947).

Друзья притворно-безмятежны, Угрюм Кадо, мой верный пес*.

Но у меня нет ни верного пса, ни друзей; — а сколько людей, которым я сильно мешал, обрадуются моему исчезновению: Евге- ньев-Максимов, Маршак, Еголин и т. д., и т. д., и т. д. У Лидочки будет просторная комната…

10 февраля. 8 1/2. Через час операция. Я спокоен. Написал сегодня для Зильберштейна заметку для «Художественного наследства». Здесь в больнице – серьезный, терпеливый, симпатичный народ. Теснота: вместо 100 коек – 104. Операции тяжелые, страдания огромные – но персонал заботливый, дисциплина. Если бы не шум в коридоре, жизнь моя была бы вполне благополучная.

февраля. Вот мои вчерашние впечатления. В 1947 10.55 мин. меня положили на стол. Сурово, деловито, без улыбки. И сразу превратили в вещь…

Сейчас меня повели в лабораторию и показали предварительную запись (в толстой книге), что у меня фиброзная опухоль, и сестра промолвила с огорчением:

А вот у моей больной — рак. 44 года. Молодая, цветущая!

Про нее в книге записано: Сапеег ventriculi.

февраля. Не спал всю ночь. Заснул под утро. В 7 час. утра меня будит сестра Клава:

Тов. Чуковский!

С ужасом вскакиваю.

Оказывается — она принесла мне усыпительное и разбудила, чтобы я принял его.

Потом я узнал, что в тот же вечер она делала доклад о том, как надо относиться к больному. Она в этом деле — отличница.

февраля. Вчера был у меня Маршак. Принес мне коробку отличных конфет, читал свои переводы сонетов Шекспира, вспоминал наши старые времена. Рассказывал он, как ехал на извозчике с Клячко. Клячко говорил ему: напрасно вы думаете, что вы так знамениты. Вот спросим извозчика: — Извозчик, знаешь Маршака?

Нет.

Тогда Маршак в свою очередь обратился к извозчику:

А Клячку ты знаешь?

Как же! Вон она сволочь, клячка.

И хлестнул свою кобылу хлыстом.

После его посещения я очень устал и теперь кисну.

февраля. Врачи кажутся мне очень милыми, благородными, надрывно-работающими. Я так втянулся в их коллектив, что мне будет грустно расставаться с ними. Великолепна атмосфера, которой они дышат: забота о конкретном живом человеке — и наука. И как дружен коллектив каждой палаты, как волнуются все, когда один из их числа в операционной, как ждут его возвращения, как ухаживают за ним. И это всюду — в каждой палате, во всех случаях…

Сегодня был у меня Андроников с Вивой. Привез мне изюму. Врачи сошлись, чтобы послушать его. Был А. С. Попов, была Эльза Федоровна, Мария Александровна, Рина Борисовна. Андроников показал сцену «Маршак и Андроников у телефона». Велико- 1947 лепно передал он звучание смеха, передаваемое те

лефонной мембраной. Сидел у меня часа три. Замечательную вещь я подметил в его искусстве сегодня. Он рассказывал мне содержание речи Фадеева — о Пушкине, о Тургеневе, о Толстом и Чехове — и заботился только о том, чтобы точно передать эту речь, но, передавая ее, очевидно, так ясно представил себе Фадеева, что незаметно для себя самого стал воспроизводить его интонации, вскидывал по-фадеевски голову и смеялся тем внезапным, мгновенно потухающим смехом, который характерен для Фадеева. Чем больше вспоминал он содержание речи, тем живее возникал перед ним образ Фадеева — и это происходило независимо от воли Андроникова, само собою, нечаянно. Он показал ту физиологию, которой обусловлена логика, и логика от этого потеряла свою общеобязательность.

февраля. Вчера были Збарские. Он, оказывается, изобрел когда-то производство хлороформа в России. По этому поводу был вызван из провинции принцем Ольденбургским в столицу, который и приказал реализовать изобретение. Збарский очень живо показал этого умного и дельного старика. В 1916 г. Борис Ильич много заработал на своем изобретении.

февраля. Вот я и дома. Попугаи, телефоны, шахматы.

24 февраля. Вчера был у Людмилы Толстой по случаю годовщины смерти Алексея Николаевича. Огромный стол в виде буквы «Т» ломится под яствами. Пришли художник П. П. Кончаловский с женой, Майский с женой, граф Игнатьев с женой, Меркуров, Е. П. Пешкова, Федин с женой, муж Марьяны (генерал) с Машей, внучкой Репина, Шкловский и т. д. Мне стало грустно, я сбежал. Вместе со мною удрал Меркуров, скульптор, — во дворе мы разговорились с ним. Я сказал ему, что сейчас мне делали операцию. Он в ответ сообщил, что ему делали 12 операций, причем когда перечислял, оказалось, что их было 13. Одна ужаснула меня. Во Франции знаменитый хирург вырезал пациенту больную почку, потом повернул его на другой бок — и вырезал другую, здоровую. Мне было так тяжко, что я обрадовался, когда Сергей Дмитриевич пригласил меня к себе — посмотреть его новые работы. По дороге он угощал меня анекдотами — колоссально непристойными, причем уверял, что ему их рассказала сейчас жена одного генерала. Приехали мы в его ателье — я чуть не написал: фабрику. Во дворе засыпанные снегом — бюсты членов Политбюро, огромная панорама-барельеф, фигуры, памятники — очень причудливо — во тьме, в снегу — сказочно, — в трех мастерских я ви- 1947