Сталину, что дядя [нрзб.] И вот решили пустить в ход пионеров, которые сегодня будут на совещании у Лядовой, а потом пойдут депутацией к Сталину, чтобы он позволил напечатать какую-нб. книжку о себе, т. к. пионеры-де страшно желают узнать его жизнь, а книжек никаких о нем нету. Начали обдумывать текст этого обращения к Сталину. Выяснилось, что оно должно быть письменное. Кольцову это не понравилось, ведь Сталин мог заказать книжку другому, и он — предоставив нам долго обсуждать этот план — скромно и даже застенчиво сказал:

— А не лучше ли направить эту депутацию ко мне. Пусть пионеры напишут, что они просят меня написать о Сталине, а я покажу ее Старику: мол, с утра до ночи надоедают, что делать.

Лядова закивала головкой: Да, да, да… Это чудный план. Сегодня я внушу им эту мысль, Миша, — и им покажется, что она сама пришла им в голову…

Сегодня в газетах есть о том, что председатель Зерносов- хозобъединения т. Герчиков смещен и разжалован за неумелое руководство этим колоссальным учреждением. Герчиков живет в этом же доме. Кольцов был у него. Феноменально спокоен. Утром того дня, когда в газетах появилось подписанное Сталиным и Молотовым распоряжение о его свержении, он проснулся в 9 часов, взял в постели газеты, увидел ужасную новость, отложил ее в сторону — «успею еще наволноваться» — и заснул опять. Спал 3 часа.

Кольцов говорит, что завтра будет грозная передовая о нем в «Правде».

Холодно ужасно в комнатах. Ветры так и ходят по незамазан- ной квартире.

От наших из дому ни слуху, ни духу. Нужно послать телеграмму. Или спешное письмо. Говорят, почта так разладилась, что спешные письма идут из Ленинграда в Москву 3—4 дня.

30.ХГ. Как это ни странно, истинное сочувствие своему горю я встретил у Халатова. Он нашел какие-то непошлые слова — мне в утешение — и тон, которым они были сказаны, меня не покоробил.

Он уже несколько дней назначает мне свидания, и все неудачно, но сегодня он твердо назначил Лядовой в 4 1/2, а мне в 5. Конечно, мы с Лядовой ждали до 6-ти; конечно, он принял нас обоих. Я вкратце изложил ему проект своего «Бородули для юношества», она сказала ему о «Солнечной», и он так увлекся темой, что распорядился выдать мне авансом костюм и пальто и напечатать издание «Мойдодыра» и «Федорина горя». Это очень кстати, по- 1931 тому что я весь обносился, гол и обтерхан. А этот

аванс я выплачу ему «Солнечной».

Получил от Лиды печальное письмо: М. Б. заболела гриппом. Простудилась в Москве.

У Халатова в кабинете огромная фотография Сталина с трубкой; стоит прямо на полу против его письменного стола. На столе множество белых клочков бумаги, на которых отмечаются часы разных деловых свиданий. Поговорит по телефону, сейчас же отрывает белой пухлой рукой клочок и звонит: вбегает секретарша. Он говорит: напишите 4-го в 4 часа принять Собсовича. Потом опять телефон и опять клочок: напишите: 6-го в 6 час. принять Майдаровича. В числе этих бумажек было: запишите завтра «надо послать Ильину за границу валюту» — и он рассказал о том, что, в сущности, книгу Ильина писал Маршак, и когда они оба были у Халатова, ему, Халатову, показалось, что Маршака мучает братнина слава, что он недоволен триумфами, выпавшими Ильину за его маршачью работу, и когда посылали за границу Ильина и Халатов хлопотал об этом, Маршак косвенно упрекнул за это Халатова — почему посылают Ильина, а не его.

— Ничего! Вернется Ильин, поедет и Маршак!

Вышел я от него когда уже было темно. Рина Зеленая возымела безумную мысль позвать меня к себе на именины — вместе с Мишенькой [Кольцовым]. Я, конечно, не пошел, но Мишенька там весь вечер. Неужели он не чувствует фальши ее отношения к нему? Она из тех хищных самок, которые внутренним женским знанием знают, что у мужчины есть целая куча «высоких» интересов, нисколько для нее неинтересных, что мужчину одними половыми приманками не возьмешь, и вот симулирует страшную взволнованность всеми Мишиными мыслями и действиями. Стоит ему высказать о чем-нибудь суждение, как она потрясается этим суждением и начинает комментировать его с необыкновенной горячностью. Миша говорит: «Хорошо бы выпустить английский журнал «Asia» — с коммунистическим содержанием».

Она сейчас же: вот это было бы здорово! Вот был бы эффект и т. д.

3/XII 31. Вчера — у Кольцова с утра. Хотел просить его помочь мне раздобыть в кооперативе пальто и костюм. Он работал с секретаршей: разбирал письма. Целая куча — разных. Пишут ему горе-изобретатели, старушки-лишенки и вообще разный обиженный и неудачливый люд. Он читает каждое письмо внимательно, и если ставит на нем букву К, это значит, отдать Ильфу и Петрову для юмористической обработки в каком-нибудь журнальчике. Таких К было очень много. Особен- 1931

но заинтересовало Кольцова письмо жены какого- то пошехонского парикмахера. Этот парикмахер сошелся там в Пошехонье с женою тамошнего гепеушника. Гепеушник, желая уничтожить соперника, — так по крайней мере сообщает парикмахерша, — усадил его в тюрьму как гидру. [Следующая страница вырвана. — Е.Ч.] .Горькому откровенно обо всех Виноградов- ских подвигах — и заявил твердо, что без горьковской визы не выпустит ни одной книги из печати. Этому деловому и неприятному письму Кольцов умудрился придать шуточный тон. Письмо заканчивается так:

«Ваш поясок, который вы мне подарили, я подарил другому человеку, хотя так и нельзя поступать с подарками, полученными от классиков».

Вдруг в разговоре выяснилось, что «Огонек» будет давать «Трудное время» Слепцова. Я взволновался и бросился к Виноградову. Виноградов принял меня дружески. Он толст и добродушен. Весь в книгах. Очень забавные у него дети Юра и Надя, знают «Мойдодыра», «Крокодила» и проч. Показал мне неприличные стихи Лонгинова и выбранил за то, что я в примечаниях к Некрасову слишком жестоко отнесся к этому почтенному ученому. «Все же Новиков и «мартинисты» очень хорошая вещь». — «Все же Лонгинов был прохвост и кувшинное рыло», — ответил я. Оказалось, что Виноградов в довершение ко всему летчик. Он выдержал экзамен, кажется, на пилота и в этом году летал в Красноярск — в 22 часа долетел. Летчики отчаянные — он очень хорошо рассказывал о том, как они летали на «летучую мышь», «на соломку» и проч., как летчик юркнул в туман, за 15 км от Красноярска прямо на военный пост, и часовой стал стрелять, — говорок у него уверенный, солидный, дружественный. Подарил мне свои «Перчатки», вышедшие в Ленинградском Издательстве писателей.

От Коли письмо*. Справиться в «Федерации». Колино положение такое. Он написал в течение прошлой зимы роман «Собственность». Многие куски романа ему удались — и общий тон превосходный, но есть в романе какой-то идеологический изъян, т. к. 5 или 6 редакций, одна за другою, отвергают его. Раньше всего роман был принят к напечатанию в журнале «Ленинград» и приобретен для отдельного издания «Ленинградским издательством писателей». Потом у издательства писателей его оттягал ГИХЛ, которому роман очень понравился. Коля ликовал. Это давало ему 400 р. за печатный лист, то есть около 800 р. в месяц, а главное, это давало ему возможность отдохнуть месяца два от каторжной беспросветной работы. И вот все полетело.

1931 «Ленинград перешел в другие руки, к раппам или

лаппам, и попутчики из него были изгнаны. ГИХЛ, прежде руководимый Чагиным, тоже получил другого командира. Коле вернули роман. Он отвез его в Москву. Там к роману отнеслись очень тепло, особенно в «Новом Мире», — хотя думали, что это мой роман (чего Коля не знает). Но в ГИХЛе его прочитал Корнелий Зелинский — и написал о нем убийственную рецензию. В разговоре же со мною он, Зелинский, очень хвалил роман. Коля, узнав об этом, просит меня навести о романе справки.

3/XII 31. И я пошел в «Федерацию». Никитиной там уже нет. Шульц. Седоватый, с немецким акцентом. О Колином романе: начало хорошее, но вторая часть — «гадкая». Почему «гадкая», я не мог дознаться, так как Шульц, видимо, романа не читал, а положился на рецензию Зелинского. Я взял роман и — к Зелинскому. Он встретил меня приветливо, но был занят. Писал для «Красной Нови» о Михаиле Кольцове. Я сейчас же решил уйти, не мешать. Он взял с меня слово, что я приду к обеду. До обеда полтора часа. Я к Сейфуллиной. Не застал. Куда девать полтора часа? Я — к Шагинян, которая живет тут же, в том же коридоре. И это посещение доставило мне наибольшую радость — из всех моих московских визитов и встреч. Она поцеловала меня на пороге, обняла и нежно усадила на диван. Я понял, что эта нежность относится к Мурочке, — и разревелся и стал ей первой рассказывать о Мурочке, какая это была нежная, гордая, светлая, единственная в мире душа. Шагинян поняла меня, у нее у самой только что умерла от рака в страшных мучениях мать. И вообще все, что говорила Шагинян на этом диванчике, было окрашено для меня глубокой человечностью, душевной ясностью. «Бросила литературу. Учусь. В плановом (кажется) институте. Математика дается трудно. Все же мне 43 года. И не та математика теперь, вся перестроена по марксистскому методу, но зато какая радость жить в студенческой среде. Простые, горячие, бескорыстные, милые люди. Не то что наши литераторы, от которых я совсем отошла. Вот живу здесь с октября, а из писательской братии видела только вас и Сейфуллину. Сейфулли- на прекрасная женщина, а других мне никого не надо. Надоела литература, она слишком дергает, мучает, и я впервые на 43-м году жизни живу радостно, потому что нет на мне этого тяжелого гнета литературы. Написав «Гидроцентраль», я оглянулась на себя: ну что я такое? глуховатая, подслеповатая, некрасивая женщина с очень дурным характером, и вот решила уйти, и мне хорошо. Разделила на 12 частей весь гонорар от 2-го 1931

изд. «Гидроцентрали» и буду жить весь год, не зарабатывая».

В комнате на висячей книжной полке тесно вдвинуты книги Гете и других немцев. На столе портреты Ленина и Сталина. Диванчик, на котором мы сидели, утлый. Сядешь на один конец, другой поднимается кверху. «Я теперь больше волнуюсь, как бы не попасть на черную доску, мне это ужаснее всех рецензий. Третьего дня я попала, так как запоздала на первую лекцию. Ну ж и досталось от меня моим домашним».

Во всем, что она говорит, есть какая-то подлинность, ни капли кокетства или фальши. Заговорили о Горьком. Оказывается, она его ненавидит до глупости. «Сама своими глазами видела договор, по которому Горький получает свой гонорар валютой; ежедневно, не исключая и праздников, ему должны платить столько-то и столько-то долларов — позор: выкачивать из страны в такое время валюту!! Кроме того, я считаю, что он пустопорожний писатель, ну вот как пустой стакан, чем его ни нальют, то в нем и есть. Теперь он громит всех немарксистов, но я помню, как в Ленинграде меня однажды потянуло к нему, я хотела говорить с ним о марксизме, он с таким презрением сказал мне: «Только предупреждаю вас, что я не марксист», и т. д. и т. д. Обычные нападки на Горького. Пригласила меня обедать, но, видимо, почувствовала облегчение, когда я отказался, т. к. обед очень скудный. Готовит сестра Мариэтты, скульпторша. Тут же и Мариэттина девочка — лет 14-ти, в переходном возрасте, крепкая, но неуклюжая армяночка.

Мариэтта ждет приезда мужа.

«А известности своей я никак не чувствую. В институте путают мою фамилию, мало кто знает, чем я занимаюсь, и вообще с октября я не видаю людей, которые читали бы меня. Да и раньше не видела».

От нее я ушел к Зелинскому. Он указал мне, какие места у Коли он считает наиболее уязвимыми, и дал очень четкие советы, как выпрямить идеологическую линию.

В нем есть какая-то трещина, в этом выдержанном и спокойном джентльмене. «Ведь поймите, — говорил он откровенно, — пережить такой крах, как я: быть вождем конструктивистов, и вот… Этого мне [не] желают забыть, и теперь мне каждый раз приходится снова и снова доказывать свою лояльность, свой разрыв со своим прошлым* (которое я все же очень люблю). Так что судить меня строго нельзя. Мы все не совсем ответственны за те «социальные маски», которые приходится носить». Обед был очень плох, в доме чувствуется бедность, но Елена Михайловна

1931 так влюблена в своего чопорного, стройного, изыс

канно-величавого мужа, так смеется его шуткам, так откровенно ревнует его, а он так мило смеется над ее влюбленностью в красавца Завадского, что в доме атмосфера уюта и молодости. Я думал вчера, что я уезжаю, но Лядова не достала для меня билета и пришлось остаться еще на один день. О Зелинском какой-то рапповец сказал: «Вот идет наш пролетарский эстет». 3елинский пересказывал эту остроту с большим удовольствием… Правлю повесть Воронова «Детство». Удивительно неровная вещь. Первые страницы — классические, остальное — халтура и мусор. Вчера при помощи разных знакомств добыл бумаги, конвертов, карандашей — и чувствую себя счастливым человеком, страстно люблю новые письменные принадлежности.

Вчера в «Молодой Гвардии» беззубая рыже-седая Шабадиха сказала мне, что в «Asia» есть статья о детской литературе Эрне- стины Эванс, и в этой статье есть будто бы и обо мне. А я послал Эванс такое жёсткое сухое письмо, под влиянием разговора с Ионовым, который убедил меня, что условия, предложенные мне за «Крокодила» — кабальные. У меня вышло из головы, что 200 долларов — это по нынешним реальным ценам не 400 рублей, а больше тысячи. Осел!

5. Вчера произошла ужасная вещь. Носильщик взял у меня 50 рублей и обещал достать билет на поезд «Стрелу», отходящую в 12.30 ночи. Я очень был рад. Носильщик ручался наверняка. В 10 часов я пошел к Ионову, так как мне понадобилась веревочка, чтобы перевязать пакеты. Ионов угостил меня колбасой, чаем (я был очень голоден) и рассказал, что в Америке вышел мой «Крокодил» — в возмутительном, возмутительном виде. Грабеж! Чистая обираловка. 1¹²²/2 доллара за «Крокодила» — черт знает что. (Я увидел в «Book Review»1 объявление о «Крокодиле» 15/Х1 31 г. — то есть через 2 дня после Мурочкиного погребения!) Потом, попрощавшись с Ионовым, я в сопровождении домработницы Шатуновских Фекти поехал в трамвае на вокзал с двумя пакетами, чемоданом и портфелем. На вокзале был носильщик, который должен был достать для меня билет на поезд «Красная Стрела». Он так уверенно обещал достать, что у меня не было никаких сомнений. Подхожу к нему, и оказывается, никаких билетов у него нету, и вот я на Октябрьском вокзале, глубокой ночью, выбился из сна, и что мне делать? Еду обратно, умирая от сонливости, с больным сердцем — везу назад чемодан и портфель — к Кольцову. Приехал в 2 часа ночи, позвонил к нему, разбудил, он с обычной своей задушевностью 1931