11 мая 1925, понедельник. Не писал по независящим обстоятельствам. — О Муре: мы с нею в одно из воскресений пошли гулять, и она сказала, что ей все кругом надоело и она хочет «в неизвестную страну». Я повел ее мимо Летнего сада к Троицкому мосту и объявил, что на той стороне «неизвестная страна». Она чуть не побежала туда — и все разглядывала с величайшим любопытством и чувствовала себя романтически.

Тут люди совсем другие — не знаю чем, а другие.

Дети (пионерки) покачали ее на качелях, она видала, как мальчишки бегают внутри труб, приготовленных для канализации, и когда в Неве стал купаться какой-то мужчина (был холодный ветер, и вода ледяная, но — солнце), она закричала:

— Смотри, неизвестный человек купается в неизвестной реке!

Она же сказала матери: « Уж как ты себе хочешь, а я на Андрюше женюсь!» Он ей страшно нравится: мальчишеские хвастливые интонации. Когда она поиграет с ним, она усваивает его интонации на два дня — и его переоценку ценностей. Он говорит так. Ему скажешь «иди домой». Он: «Хорошо иди домой! когда два часа!» К Муре вообще в минуту прилипает чужой тон речи: сказки она рассказывает, как Екатерина Федоровна.

На днях стала копать червей — и раскладывала на камушке и уходя сказала мальчикам: не троньте без меня.

Спрашивает: кто написал «Луну и Мышонка». Ей говорят: Пам- ба. — Разве она умерла? — Нет. А почему она должна умереть? — Все писатели умирают. Напишут и умрут. Пушкин, например: написал царя Салтана и умер.

Потом, пересказывая кому-то свои резоны, вместо Пушкин сказала Ленин.

А я всё в примечаниях к Некрасову. Сижу и маракаю вздор — и конца-краю этому вздору не вижу.

13 мая. Вчера с Бобой впервые на лодке. — Передряги с моей тетрадью примечаний к Некрасову. — Учу Муру азбуке. Входит ут- 1925 ром торжественная. Знает уже у, а, о, ж, р. — Умер

Н. А. Котляревский. Я вчера сказал об этом Саитову.

Он сказал:

А Ольденбург жив!

?!

Интриган.

Был вчера на панихиде — душно и странно. Прежде на панихидах интеллигенция не крестилась — из протеста. Теперь она крестится — тоже из протеста. Когда же вы жить-то будете для себя — а не для протестов?

Мура чавкает. «Съела». — Что съела? — «Вот эти шоколадные штуки, которые на шкафу» (шкафчик шоколадного цвета). — (Подождав, глядит, он остался цел.) «Снова родились. Снова съем». Вот и борись с детской сказкой, когда их жизнь — Сказка!

15/V. Сейчас Дмитрий Иванович, наш управдом, поймал двух жуликов, которые ломали крылья у изумительных орлов, украшающих пушки нашей церковной ограды (она составлена из турецких пушек). Утром в 5 часов утра. Прислонены крылья к стене переулка, собрался народ, пришли милиционеры, парни упираются, говорят: не мы.

Берите крылья, идем!

Пусть тот берет, кто ломал, мы не ломали.

Ну нечего, бери!

Бери и т. д.

В прихожей у цензора ругнулся:

Ах, Корней Иванович, как вам не стыдно в цензуре нецензурные слова говорить.

Получил у Галактионова образцы шрифтов для Некрасова. Ни один не по душе. Эйхенбаум и Халабаев проверяли мою корректуру Некрасова — и на 60 страницах нашли три ошибки — 5 процентов. Они говорят, что это немного. Увы, я думал, что нет ни одной.

23 мая. Суббота. Мура у себя на вербе нашла червяка — и теперь влюбилась в него. Он зелененький, она посадила его в коробку, он ползает, ест листья — она, не отрываясь, следит за ним. Вот он заснул. Завернулся в листик и задремал. Она стала ходить на цыпочках и говорить шепотом. Перелистывала журнал дамский — моды: ах, какие свежие женщины.

Вчера был у меня Тынянов — читал мне свой роман. Мне понравилось очень; оказывается, нужно быть евреем, чтобы написать историко-литературный роман. У него дивное равновесие психо-физиологии, истории, фантазии. Я сказал ему, что начало

хуже остального. Он согласился — обещал выбро- 1925

сить. Я проводил его в 10 часов домой — для меня это глубокая ночь — у него кабинет наполнен книгами, причем на полу, на диване, на стульях — все полно Кюхельбекерами и «Русской Стариной», где Кюхельбекер.

Ночь на 27-е. Позвонили — милиционеры. В час ночи. У Лиды обыск. Нелегальную литературу ищут*. В комнате у Лиды спала горничная Лена — кто такая? Дмитрий Иванович в дохе — стал рассказывать, что эту доху подарил ему Калинин, что прежде он возил Воейкова, вот был мерзавец, дрался. Я от нечего делать стал писать примечания к Некрасову.

Мурина улитка расплодила крошечных улитят. Вчера показал ей букву М и она прочла слово «Мура».

29 мая. Дивная погода. Марья Борисовна пошла на Шпалерную, понесла Лиде передачу и письмо. Сегодня я занимался с Мурой, она сказала: «я знаю а и другой породы, т. е. не только А, но и а. Про воробьев — «о! воробышки играют в пятнашки». Муре известны буквы: ш, у, к, а, о, р, и, ж. Она относится к своим занятиям очень торжественно; вчера я сообщил ей букву ш. Сегодня спрашиваю: — Помнишь ты эту букву? — Как же! я о ней всю ночь думала. — Из некрасовских примечаний я понемногу начинаю выползать — хотя впереди самые трудные: к «Кому на Руси», к «Русским женщинам», к «Современникам», ко множеству мелких стихов. Лиду выпустили, по ходатайству Ионова. Ионов отнесся к делу очень сердечно. Выслушав мою просьбу, взял фуражку, поехал в ГПУ.

— Через 2 дня ваша дочь будет свободна.

К Тихонову он отнесся благородно, по-рыцарски. Тихонов его враг — и всё же Ионов поехал в ГПУ и выхлопотал отсрочку. До 8 июня. Лида полна впечатлений.

4 июня. Вчера Сапир позвонил мне, что цензор Острецов дал о моей книге про Некрасова одобрительный отзыв — и что «Кубуч» берет ее печатать. Неужели это верно? Это почти невозможное счастье: напечатать о том, что любишь. Теперь у меня была одна московская литераторша, которая написала исследование о «Кому на Руси жить хорошо» — в нем 370 страниц; когда оно увидит свет, неизвестно.

Тынянов сказывал мне, что у него в столе 4 законченных исследования. «Эйхенбаум приходил ко мне спросить: что же ему делать. У него нет ни гроша, на руках работы — о Лескове, о росте физиологических очерков — и о их трансформации в роман» и пр. и пр.

1925 Нечего и думать о печатании этих ценных работ.

Сергеев (госиздатский) говорил мне, что в Госиздате решили отложить книгу о декабристах Щеголева, несмотря на то, что в этом году столетие со дня декабрьского восстания.

Эйхенбаума я пытаюсь устроить, — но нет возможности найти ему работу. Я сегодня пойду к Сапиру, авось он что-нб. сделает. Из Госиздата меня выперли — очень просто!»

Мура в июне 1925 г.:

— Чуть мама меня родила, я сразу догадалась, что ты мой папа!

Была у нас сестра Некрасова с дочкой — Лизавета Александровна. — А не дарил ли Вам Некрасов книг с автографом? — Ох, дарил, три томика подарил, а я — известно, глупая — продала их и на конфетах проелась.

Все же это тупосердие: даже не прочитать стихов своего брата, а сразу снести их на рынок.

Мура вообще очень забавна. Вышла с Лидой гулять. Подошла к лесу. «Идем, Лида, заблуждаться!» — «Нет, не надо заблуждаться. Потому что что мы будем есть». — «А тут кругом добыча бегает».

Третьего дня на песках ей завязали на голове платочек с двумя узелками: узелки похожи на заячьи ушки, значит, она зайчик. Значит, трава, растущая кругом, — капуста. Сразу в ее уме появились какие-то другие зайцы: вертихвост, косоглаз и т. д. Она стала без конца разговаривать с ними. Спорая игра стала ритмичной. Зайцы стали разговаривать стихами. Для стихов потребовались рифмы, все равно какие. Я перестал слушать и вдруг через четверть часа услыхал:

Шибко зайчик побежал А за ним бежит… журнал.

Какой журнал? — спрашиваю. Ей задним числом понадобилась мотивировка рифмы. Но она не смутилась. — Журнал? Это зайчик такой. Он читает журналы, вот его и прозвали журналом. (Пауза — а затем новое развитие мифа.) У него бессонница, как у тебя. Ему трудно заснуть, вот он и читает на ночь журналы.

После чего Журнал был беспрепятственно введен в семью зайцев и существовал целый день.

Но на следующий день, когда мы стали играть в зайцев, она сказала:

Нет, таких зайцев не бывает. Зайцы никогда не читают журналов, — и ни за что не хотела вернуться ко вчерашнему мифу. Видно, и вчера она чувствовала некоторую неловкость в обращении с ним.

8 июня. Мура пишет букву ж, потом ш,но к забыла. 1925

Палочки я сделал из картонной коробочки. Не только палочки, но и дуги для Р, С, О — они принесли Муре огромную пользу, заменили писание и отчасти научили писанию.

Мура: Ч — это перевернутый стульчик.

Любит ставить эту букву вверх ногами. Путает Т и П.

Сделали из спичек слово. Она с такой энергией выдохнула п, что верхняя спичка отлетела.

Я она узнала только сегодня — 8 июня. К этому привязалась еще цифра 8. Ей нравится, что это о на о. Ю она сама увидала в газете и стала спрашивать, какая это буква — и я в шутку сказал, что не скажу, тем сильнее она ее запомнила. (Романтика запрета.)

28 июня, воскресение. Коля вчера вечером читал Шмербиу- са. В будочке мне и Бобе. Есть недурные места, но в общем он и сам чувствует, что жидковато. У него готово уже 14 глав. Всех глав будет у него 22—23. Ходил смотреть экскаватор. Кажется, он получит в Госиздате перевод Джека Лондона. М. Б. принялась его рьяно кормить, он только облизывается. Утром Боба стал показывать ему свое искусство — ходить по перилам моста над водой — Боба делает это с прекрасным изяществом — уверенно шагает по тонкой и длинной жерди и даже взбирается вверх. Колька после первого же шага хлопнулся вниз. Днем я грелся в будочке — в солярии — страшная жара — загорел непристойно. — Мура принесла крота в ведре — хорошенького — бархатистого — но, очевидно, его пригрело солнце, он издох, Мура страшно рыдала над ним. Мы его похоронили.

Она очень забавно воображает себя галкой — и меня зовет гал- гал…

Я взял своих детей на озеро — и два часа мы ездили — под чудесным небом — легкий ветерок СЗ, Коля и Боба чудесно гребли — за лодкой летели какие-то сволочи-мухи, садившиеся нам на голые спины. Потом смотрели, как играют в городки… И все же — тоска. Как будто я завтра умру.

30 июня. Понедельник. Дождь. Устроил школу для Муры внизу. Вчера она узнала букву З и безошибочно прочла слова зуб, зоб, зал, заря, роза, коза и т. д. Сегодня она с упоением приготовила вывеску ШКОЛА и написала проект могильной доски для крота ТУТ СПИТ КРОТ.

1925 внук. Погода два дня — холодная. Занимался с Мурой

в школе: мы с Бобой сделали таблицу всех букв, которые Муре известны (18 штук), устроили из чемодана парту, и Мура верит, что эта школа какое-то совсем особенное место: там она благоговейна, торжественна, необыкновенно податлива.

А за столом она невозможна. По поводу каждого куска — спор и длинные уговаривания. Дают тарелку супу, на нее нападает столбняк… «Мура, ешь! Мура, ешь!» Сегодня в отсутствие мамы она так извела Лиду (не без содействия Бобы), что Лида, 19-летняя девушка, вдруг упала головою на стол и заплакала.

У Бобы: апломб, грубая речь, замашки каторжника — и мало кто видит, сколько в нем внутренней нежности. Едем в лодке мимо окна по реке. Кричит кому-то басом: «Го, го, да я знаю, что тут мель. Не веришь, смотри!» (и норовит назло поставить лодку на мель), а потом прибавляет по-детски: «Я знаю, я тут два года щук ловлю!»

Четверг 2 июля. К Муре вчера я попробовал применить тот же метод, который когда-то так действовал на Колю. Мы были на море — она устала: «далеко ли дом?» И я, почти не надеясь на успех, сказал ей: «Видишь, тигры, пу! пу! давай застрелим их, чтобы они не съели вон того человека!» Она как на крыльях побежала за воображаемыми тиграми — и полверсты пробежала бегом — не замечая дороги. Сегодня научил Муру букве Н. Марья Борисовна что-то долго не приезжает из Детского. Не родила ли Марина? Я занимался целый день — вышел из дому на минутку — когда Мура устраивала могилку для крота. Меня ужасно возмущает медленность моего писания. Каждая фраза отнимает у меня бездну труда. Я пишу легчайшую статейку «Сердечкин злосчастный»* — и еле дошел до шестой странички!

Могилка вышла хороша: Мура написала на дощечке: ТУТ СПИТ КРОТ — обсыпала дощечку землей, убрала цветами и камушками.

Суббота, 4 июля. Вчера был у Фине, психиатра. Он провел со мною целый час, допрашивал меня всячески, а больше болтал о себе. Позволил купаться в море.

Сегодня иду к фининспектору в Сестрорецк. У него жена финка. Словом, у меня со всех сторон финн: фининспектор, финка, Фине. Дети фининспектора вдвойне финята. Он обложил меня на 300 рублей.

Мурина школа очень забавна. Есть у нас и мел, и доска, и веник для выметания мела, и гнездышко (естественно-научный отдел), и таблица на стене, и парта. И на дверях бу- 1925

мажка с надписью школа. Я велел Муре почаще читать эту надпись — и порою наклеиваю вместо этой бумажки другую, с надписью болото, базар, конюшня. Она мгновенно прочитывает новое слово, срывает бумажку и восстанавливает честь своей школы. Но когда я сказал, что больше таких унизительных бумажек не будет, она огорчилась. «Будет очень скучно».

июля. Мура вчера подробно рассказывала Твардовскому, как рождается ребенок у Зайчихи. Вдруг у нее в животе сделалась дырочка. Зайчиха испугалась, а дырочка делается все больше и больше. Позвала доктора. Он сделал лекарство (взял натолок морковки и смешал с касторкой) и стал замазывать дырочку. Но — напрасно и т. д.

июля, понедельник. Тоска. Ходил по пляжу — как покойник. Ни одного человека, а тысячи и тысячи людей.

Мура третьего дня о Боге. «Он на небе? Как же он там держится?» (И скосила глаза.) — Нет, он на небе и на земле. — Как же он прыгает туда и сюда?

День вчера был необыкновенно жаркий. У меня был художник Твардовский, коему я по глупости заказал рисунки к «Федо- рину горю». Рисунки так безнадежны — дилетантски беспомощны, — что у меня пропал всякий пыл — не хочется даже кончать «Федорино горе». Я и не знал, что может быть такое одиночество, как у меня.