Два рукописных листа на этом обрывались.

– Тут не все, – сказал я Бекасовой, которая что-то писала.

– Да, остальное я пока не могу вам дать, следствие еще не закончено, не имею права. На той неделе позвоните, тогда может быть. А пока вот еще два листочка посмотрите. Медэкспертиза. Из-за них-то этих листочков, все и…

– Скажите, а кто эта Карпинская? – спросил я, взяв листки.

– Самое интересное, что она дочь профессора. Отец – профессор, мать – доцент. Только это между нами. Такая семья! Отец о ней теперь и слышать не хочет! А ведь дочка-то одна-единственная. Он, оказывается, на нее уже давно рукой махнул, считал, что гулящая. А она-то, оказывается, девственницей была до этого случая, вот как! Потому и телесные повреждения. Вот вам по-человечески. Что мы тут можем сделать? А мама ее по заграницам тоже без конца ездит и дочке иногда письма пишет. Деньгами, правда, обеспечивают и тряпок у дочки хватает. Дочка, как выяснилось, дома почти не ночует. А ведь интеллигентнейшая семья, не пьяницы какие-нибудь. Ребятам теперь… Хотя телесных повреждений – посмотрите сами – пара синяков, ну, правда еще и девственности лишилась, а это тоже квалифицируется как телесные повреждения. Да так оно и есть, в сущности. Только зачем она с ними пила, а потом в будку поехала? И что тут нам, следователям делать? Ведь если по-хорошему разбираться, то и тетка тоже не подарок. Она ведь Светлану и накрутила. Сама девчонка к нам бы ни за что не пошла. Понимаете, когда она домой в ту ночь приехала, кровь у нее сильно текла. Она и испугалась. Тетке пожаловалась, скорую вызвали. Слово за слово, тетке все и выложила в подробностях. Да еще ведь и пьяная была. Ну, тетка в панике и велела заявление написать. Сама в милицию понесла. Машина завертелась. Девчонку я сегодня вызывала, чувствует себя хорошо и жалеет, что дело затеяла. Но теперь-то поздно! Экспертиза была, факт установлен. Да и тетка настаивает – ей перед родителями Светланы надо как-нибудь оправдаться, хотя не понимает, глупая, что так-то ведь хуже. Ну, лишилась девственности и лишилась, чего ж теперь. А в остальном… Объяснить надо было девочке по-человечески раньше, вообще контакт с ней найти. Девчонка-то в общем неплохая, запустили просто… Эх, да что говорить. Надоело эту грязь разгребать, если бы вы только знали…

Неловко было читать Акт судмедэкспертизы. Плохой был бы из меня медэксперт. «Девственная плева… вульва… влагалище…» Я и произнести-то вслух эти слова не мог бы, не покраснев. Господи, да ведь это все условные, чисто внешние представления, а на самом деле… Быстро пробежав глазами два этих листочка, которые, между тем, могли так дорого стоить ребятам, я простился с Анной Николаевной, пообещав позвонить приблизительно через неделю.

– Если кто-нибудь в коридоре сидит, позовите, – сказала на прощанье следователь Бекасова.

Да, в коридоре сидел тот мужчина. Я вышел, а он вошел.

Дома был в начале девятого.

39

И все теснее и теснее сплетались бурные переживания, поездки, происшествия тех дней в одну яркую пеструю картину. Но не беспорядочную уже. Все четче и четче я ощущал, что события НЕСЛУЧАЙНЫ, они связаны между собой, одно влияет на другое и от другого зависит. Какая-то общая тенденция, единая доминанта вырисовывалась постепенно во всей этой, казалось бы, неразберихе. И картина приобретала логический, вполне определенный смысл…

– Привет! – знакомый голос по телефону: Виталий. – Ты видел этот фильм – «Хеппенинг в белом»? Нет? Иди сегодня же! Ты еще успеешь, там последний сеанс что-то около девяти. Я вчера был. Иди, не задерживайся, поговорим потом. Езжай прямо сейчас, а то его снять могут! На зрителей обрати внимание, которые там на берегу сидят и на соревнования смотрят! Ну, ты поймешь. Я тебе потом позвоню, пока.

Это был первый его звонок после нашей поездки в лес с Жанной. Как ни устал я в тот день, но поехал тотчас. «Хеппенинг в белом» – тот самый фильм, о котором я уже от кого-то слышал.

Маленький захудалый кинотеатрик, хотя и в центре Москвы. Я едва успел – вошел, когда фильм уже начался. Небольшой экран, старая, заезженная копия. Фильм документальный – о спортивных праздниках, как я понял.

Сначала гонки на скутерах. Интересно, конечно, но ничего особенного. Коротенькие и сравнительно широкие моторные лодки, похожие на больших белых водяных жуков – я видел такие впервые. Несутся так быстро, что аж выскакивают из воды. По инерции даже перелетают через песчаную косу. Шум, треск, брызги… Потом водные лыжи. Катер тянет на веревке то одного, а то сразу нескольких. Солнце, конечно, жара. На берегу никаких трибун, а просто на травке среди деревьев – зрители, компаниями и семьями. Диктор объявляет на все озеро:

– Сейчас вы увидите сразу трех самых очаровательных девушек…

И еще какую-то чепуху. Про то, что они победительницы какого-то спортивного конкурса.

Очевидно, это были не специально поставленные съемки, а какие-то традиционные ежегодные соревнования в одном из американских штатов. Зрители… Виталий говорил о зрителях, да. Ну, во-первых, без всяких трибун, а просто на травке. Во-вторых, свободно, в беспорядке, компаниями и семьями. В-третьих… Да, они какими-то странными показались мне тогда, непривычными. Веселые, беззаботные, улыбаются, смеются, аплодируют вроде как и без повода…

Подробностей событий фильма я не помню. Были, кажется, еще прыжки на лыжах в горах и скоростной спуск на лыжах же. Наконец, серфинг – катание на досках по волнам на Тихоокеанском побережье. Кажется, Гавайские острова. Картина уж совсем фантастическая: огромные волны – метров пять, если не десять, – и маленький человечек храбро скользит не только сверху волны, но сбоку и даже по внутреннему ее изгибу, под пенным гребнем, в тоннеле… И успевает выскользнуть до того, как гребень рушится вниз с оглушительным шумом.

Очень красиво все, впечатляюще, но и что-то еще было в фильме. Странные чувства он вызывал… И вдруг я понял. Понял, почему Виталий так торопил меня, сказав, что фильм могут снять с проката.

Все дело в том, что фильм был НЕ ИГРОВОЙ. Документальный. И в фильме этом была – обычная жизнь людей. Хотя и не повседневная – праздник, – но все-таки явно довольно обычная. Которая, оказывается, где-то есть на земле.

Но показалась эта жизнь тогда мне инопланетной. Как, очевидно, и Виталию.

Потому что на траве среди деревьев на берегу озера сидели свободные люди. Не актеры, а просто зрители. «Несчастные жертвы загнивающего капитализма», порабощенные его акулами, как нам твердили на все лады. Терзаемые голодом, безработицей, изнуренные бесконечными кризисами…

Фильм был даже как-то небрежно сделан. Это бросалось в глаза – никакой тщательно выверенной композиции, никакого «пропагандистского» текста – документальные съемки, и все. Он не был дублирован, текст читал переводчик. Ясно, что фильм это обычный, рядовой, очевидно, один из многих. Там.

Но в фильме была СОВЕРШЕННО ДРУГАЯ ЖИЗНЬ.

А в конце – полет. Настоящий полет. На дельтаплане. Над горами и снежными пиками. Жизнь-полет.

Для меня, для нас тогда это был страшный фильм. Угнетающий. Убийственный просто. Потому что НИЧЕГО ПОДОБНОГО не было в стране нашей тогда даже близко, я, во всяком случае, о таком не знал. И – подумалось мне – вряд ли будет. Во всяком случае в ближайшее время. Были «Замки» на Активе, да и то не пущенные в прокат, были разные «Кубанские казаки»…

Но главное, что понял я: мои сны не лгут. Где-то многое из моих снов ЕСТЬ. Но не у нас. И уж во всяком случае не у меня. И не у тех, кого я хорошо знал. Не у Виталия, не у Антона, не у тех ребят, о которых я должен писать очерк. И уж никак не у Лоры, ясно.

И мучительный вопрос встал передо мной во весь рост – ПОЧЕМУ?

40

Я позвонил Лоре, я настаивал – «хотя бы на час, мне нужно с тобой поговорить», – она согласилась на час, вернее – на сорок пять минут. «Я кончаю в три, а в четверть четвертого буду там же, у Справочного бюро, но только в четыре мне нужно будет уйти, хорошо?»

Хорошо, хорошо, конечно, хорошо, потому что нужно просто поговорить, наконец.

Я приехал раньше, я собирался с мыслями, решил поговорить начистоту. Разобраться. Что-то ведь надо делать, что-то обязательно нужно делать.

Она не опоздала ни на минуту – пришла во время. Теперь она была в пыльнике, модном элегантном пыльнике, светло-серого цвета, который очень шел ей. Огромный перстень был у нее на пальце – я подумал сначала, что это безвкусно, что это – отражение сути, если верить Антону, – но потом вспомнил, что сейчас модно большие перстни, и успокоился. На левом запястье ее был, тем не менее, золотой браслет.

Я опять зачем-то надел свой плащ, хотя было тепло, белую рубашку и галстук, и взял папку с собой, чтобы сказать, что только с работы, и оправдать тем самым свой плащ, свой вид. Глупо, грустно, смешно – даже в тот решающий момент, идя на встречу с ней, я думал о том, что она подумает обо мне.

Не теряя времени, мы прошли на тот же скверик, сели на лавочку, и я – ведь я так старательно собирался с мыслями, чтобы уложиться в сорок пять минут! – начал сразу по существу.

– Понимаешь, Лора, – начал я серьезно, искренне, вспомнив в этот миг нашу близость, все, чего мы все же достигли; глядя на ее черные густые волосы, на ресницы, чрезмерно накрашенные, длинные, прикрывающие чистоту глаз. – Понимаешь, Лора, – сказал я. – Мне просто хотелось бы знать, как ты ко мне относишься. Ведь было у нас…

Я говорил негромко, я пытался вложить все свои чувства в эти считанные слова, напрягаясь, чтобы она поняла. Потому что и мне самому нужно было понять.

Она вздохнула.

– Я хорошо отношусь к тебе, Олег, – сказала. – Я очень хорошо отношусь к тебе. Но…

Она замолчала.

– Что – но? – не выдержал я.

– Но ведь до тебя тоже была жизнь… Не так легко сразу…

О, боже. Она ведь уже говорила мне это! Я вдруг разозлился. Ложь! Это привычка такая, ставшая уже натурой. Штамп. Прав Антон, права Анна Николаевна – слишком много врут! Врут и жалуются! И Лора тоже! Оправдания на все у них всегда есть! Я потому и поверил ей, что казалось: она искренна. Потому, может быть, и влюбился. Но теперь… Все простить можно, но только не ложь!

И я сорвался. Не стал сдерживаться. Что терять? Я начал говорить о том, что надо ведь все-таки что-то делать – хоть что-то! – нельзя же ведь все время ссылаться на обстоятельства и на прошлое – да, прошлое, я понимаю, но ведь если ты действительно «хорошо относишься», как ты говоришь, то надо идти ко мне, навстречу – идти, если что-то у тебя ко мне есть! И надо идти со мной, если уж мы договорились, как в пятницу, потому, что ты сама ведь сказала, что он тебе не муж, что ты с ним расходишься, что не любишь его! А если не хочешь со мной, то так и скажи, и не надо тогда этих «с тобой очень хорошо», «ты один меня понимаешь», «только за апрель?» «Относиться хорошо» мало, нужно еще что-то и делать. Обстоятельства, конечно, обстоятельства – он позвал, твой прошлый муж, как ты сказала… Ну и что? А ты? Ты-то сама где? Один позвал, другой позвал… Где ты была в тот момент, а? Ты, с достоинством своим человеческим, где была, а? Ведь ты же слово уже дала, час назад всего лишь! Так зачем же? Да и вообще… Ты сама чувствуешь что-нибудь вообще, желания у тебя собственные есть? Или так – кто перетянет, тот и возьмет? Так, что ли? Игрушка, да? Что же это, Лора? Ну, хорошо, ну раньше ты не могла, тебе все мешало, все ополчилось против тебя, бедной девочки, действительно: обстоятельства! С матерью, с семьей, и все другое. А теперь? Ты взрослая, здоровая женщина, красивая, живая… Ведь ты жива еще пока, верно? Руки-ноги есть, слава богу, глаза, голова. Ты что же, не можешь за себя постоять, совсем?! Ведь тебе хорошо со мной было, я знаю, ты не случайно ко мне пришла и не говори, что это не так, не поверю! Ты не случайно же выбрала меня из троих, и глаза твои, глаза-то все выдали! Ладно, хорошо, разочаровалась, допустим, пускай. Но тогда так и скажи! Хоть так, но – поступи же! Отказаться – это тоже поступок. Тебя за язык ведь никто не тянул в смысле признаний, вот и скажи то, что есть! А так…

Меня несло, я чувствовал, что не все правда в том, что говорю, что-то несправедливое есть в моем монологе при всей его правильности, но я не мог остановиться. Накопленное, наболевшее вырвалось сплошным потоком.

– А так ведь что получается? – продолжал я. – Ведь так получается, что ты сама себя предаешь! И меня тоже. Потому что ведь я к тебе отношусь серьезно …

– Не надо серьезно, – вдруг вставила она тихо.

– Что? Что ты сказала? – опешил я, не сразу поняв.

– Не надо серьезно, – повторила она. – Относиться ко мне серьезно не надо.

– Что?! Почему же это?

Почему-то именно это меня взорвало особенно, это было совсем уж никуда! И какое-то отчуждение, пренебрежение ко мне, даже насмешка почудились в тихих ее словах! Кролик, да?! Князь Мышкин, да?!

– Почему же не надо, Лора? – продолжал я по инерции все с тем же напором, но почему-то мягче, все-таки чуть-чуть мягче. – Почему же, черт побери, не надо?! Вообще ничего серьезного, да? Так что ли? Все теперь, да, все? Аминь, да? «Сегодня здесь – завтра там»? «Куда дунуло – там и плюнуло» – так, что ли? Ведь я же тебе навстречу иду! Но нельзя же ждать от меня всего на свете. Как от других, нельзя только ждать, надо же и самой тоже. Надо же что-то делать! Ведь если ты сама не захочешь – бесполезно все, ну как же ты этого не понимаешь?! Да, дома у тебя не в порядке, с мужем не заладилось, на работе трудно, ну и что?! Думаешь, всем остальным очень легко? Думаешь, например, мне легко очень, да? Но вот, к примеру, только к примеру, у меня же есть комната, и я…

– А что, комната – это сейчас такая редкость? – спросила она и посмотрела на меня как будто бы даже с издевкой.

И стало тихо. Я стал тихим. Не ожидал. Я еще ничего не понял, но вконец растерянный, замолчал. О чем она? Причем тут? Она что, ничего не поняла?