Свет погасили, и только два прожектора, в их лучах светятся фигурки девочек в белых полупрозрачных платьицах, так плавно движутся они, такие лица… Сон, настоящий сон наяву! Какая же красота! Все, все дано нам природой, только бы слушать ее, беречь, не уродовать! Вон и взрослые «поплыли» – задумчивые, спокойные, лица, о чем думают сейчас? О своем детстве военном, послевоенном? Об утраченном времени? О непережитом?… Красота… Не ради таких ли вот минут мы и живем, только в них и смысл – свобода, достоинство, красота! Сказка… Белые платья, голубые лучи… Музыка…

Все. Кончился праздник. Уходят. Хорошо было, и поработал хорошо, устал немножко, жарко здесь все-таки, а еще эта сбруя, лампа-вспышка тяжелая. Сейчас поодиночке, да еще и группами, наверное…

– Да-да, пожалуйста. Хотите всю группу? Вот здесь, пожалуйста, давайте построим в два, нет в три ряда. Скамеечку надо поставить. Так, молодцы, ребята, хорошо… Ну, а теперь я посмотрю, кто лучше смеется, мальчики или девочки? Ах, молодцы, прямо и не знаю, кто лучше… Пожалуй, девочки лучше сейчас, мальчики, не отставайте! Вот это отлично, молодцы, ребята, умеете… Ну, все, теперь следующая группа…

– Алло! Любовь Васильевна? Здравствуйте. Это Олег Серов, от журнала. Да-да. Как бы нам еще с вами встретиться, чтобы и Лида Грушина тоже… Послезавтра? Хорошо, обязательно позвоню.

– Алло! Нельзя ли попросить следователя Бекасову?

38

Прокуратура района. Самый обыкновенный дом. Первый этаж. Никогда бы не подумал, что здесь решаются судьбы людей. Комната 18. Следователь Бекасова, Анна Николаевна.

– Разрешите?

– Подождите пожалуйста в коридоре, мы сейчас закончим.

Обыкновенный коридор. Присутственный. Рядом на стуле какой-то мужчина, свидетель, видимо. Что ж, подождем. Да, очевидно, свидетель, по какому-то делу. Не дай-то бог вот так по своему делу, если твоя судьба зависит от кого-то. Интересно, а есть ли тут настоящие дела? В основном, наверное, как и везде, текучка, бытовщина, мелочи, проступки мелкие, а не преступления, одним словом – мышиная возня. Страстишки, а не страсти – пьянка, мелкое хулиганство, драка, все мелкое. Женщина следователь, а вот свидетель – мужчина… Ага, выходит.

– Вы ко мне? – сама выглянула.

– Да, к вам. Можно?

– Пожалуйста. Вы от журнала? Садитесь. Ну, так чем же могу быть вам полезна?

Худощавая, подтянутая. Строгий взгляд.

– Понимаете, мне поручили очерк о преступности несовершеннолетних, я хотел бы с вами поговорить.

Легкая вежливая улыбка:

– Ну, что же, очень приятно. Но почему именно со мной?

– Видите ли, я позавчера был в тюрьме, в Детском приемнике, там говорил с Силаковым… Вы ведь ведете его дело?

– Как вы сказали? Силаков? Да, я веду. Ну, и что же?

Улыбки как не было.

– Понимаете, третья судимость, парня теперь надолго могут… Но насколько я понял – да и не только я, воспитатель у них тоже, он очень просил за него. Понимаете, произошло какое-то недоразумение, все как-то очень, ну… нелепо, что ли. Он пошел по пути исправления, член Бригады коммунистического труда и вообще…

– Не понимаю, что вам кажется нелепым?

Теперь уже раздражение, колючий взгляд…

– Что он машину угнал в пьяном виде – это недоразумение, вы считаете? Но ведь так оно и было! Вы его жалеете? Если он пошел по пути исправления, как вы говорите, так надо было втройне быть осторожным. Ни дыхнуть! А он что? Он вам сказал, что перед этим с дружками выпивал?

– Сказал. Но ведь так уж получилось, упросили его – в честь первой зарплаты… У него и в мыслях не было, что до такого дойдет…

Анна Николаевна так и вскинулась:

– Слушайте, вот если вы не хотите выпивать, вас можно заставить? А? Вот вам, допустим, нельзя пить, так? Никак нельзя! Можно при этом условии вас напоить и причем до такого состояния, чтобы вы ничего не помнили? Да он врет, что ничего не помнил, врет! Скажите, как это можно в невменяемом состоянии достать ключ, открыть дверь машины, сесть, включить зажигание, поехать, а? А за чем он поехал, вы знаете? Он за баллоном поехал, который у него был спрятан в другом дворе, я же это выяснила! У них не хватило, понимаете? Вот он за ним и поехал, а дружки его пока покупателя искали!

– То есть, за каким баллоном? – не понял я.

– Хорошо, я вам объясню. Вы знаете, за что у него вторая судимость была? За кражу баллонов. Так вот он по старой памяти и решил… Этот баллон у него уже лежал спрятанный! Он его еще раньше украл и припрятал. В трезвом виде. На всякий случай. Поняли? Заметьте – сознательно. А в пьяном виде за ним поехал. Им не хватило, они и решили баллон продать. Вот и вся картина. А вы – нечаянно!

Это была новость. Силаков не сказал про баллон, который он заранее припрятал. Это была неприятная новость. Я молчал.

– Зря вы им верите, товарищ, – продолжала тем временем Бекасова. – Я вообще-то вас понимаю. Я бы тоже рада им верить, так ведь и жить легче, с верой во всех людей! Да нельзя. Ничего не поделаешь! Есть и такие, в которых верить нельзя, к сожалению. И тут уж ничего не изменишь. Обычай такой у них первую получку обмывать, верно. Ну и что же, что обычай? Не до обычая должно бы уж. Ведь две судимости у него! Да, на все у них всегда причины найдутся и оправдания, это уж я изучила, будьте уверены. То обычай, то еще что-нибудь – праздник, например, случай какой-то особенный, то кто-то очень попросил или пригрозил – они всегда вам объяснят, оправдаются. А сами они, конечно же, не виноваты никогда! Никогда не виноваты ни в чем! Другие, но не они. Я за свои восемь лет такого здесь насмотрелась…

Анна Николаевна помолчала. Потом посмотрела на меня и улыбнулась.

– Я понимаю ваши благородные чувства, – продолжала она. – Я вижу: вы хотите помочь. Правильно. В принципе я вас понимаю. В принципе! Но зачем они врут? Они же без конца врут, вот что самое грустное. Врут и жалуются, когда припрет! А уж если к нам сюда попадут, так тем более. Тут им бы только вывернуться. Тут у них такая изобретательность появляется! Вот и Силаков ваш. Пошел по пути исправления, говорите? Хорошенький путь! Восемнадцати нет, а уже третья судимость, вы только подумайте! Неужели все три случайно, а? Что же дальше-то будет с таким? Если он сам себе не хозяин…

Анна Николаевна опять помолчала. Молчал и я. Только хорошо понимал уже, что припрятанный заранее баллон осложняет дело – умысел получается, и за эту жалкую глупость Силаков, скорее всего, и получит не один год колонии. Глупость какая-то опять. Всего один баллон. И – судьба молодого парня… Сколько таких баллонов губится от безалаберности, тупости, бесхозяйственности властей. А тут… И все-таки что-то неприятное во всем этом. Правильно сказала Анна Николаевна: если сам себе не хозяин…

– Не так все просто, дорогой товарищ, одной гуманностью дела не решишь, – продолжала она теперь спокойно. – Смотрите, сколько у нас всякого предпринимается: и шефство, и на поруки, и условно-досрочное, и воспитатели-наставники по месту работы! Государство идет навстречу! Кое-кто исправляется, верно. Кто хочет. А Силаков ваш… желания нет! Его собственного желания нет, в этом все дело! Страх есть, испуг. Может быть даже и раскаяние иногда. Бывает… А вот желания быть человеком нет – самого главного нет! А если этого нет, то хоть кол на голове теши – ничего не поделаешь, ничего не исправишь! Да и слишком далеко зашло уже у Силакова: семнадцать с половиной лет парню, а третья судимость! И разве ему навстречу не шли? Шли, может быть даже слишком шли, в том-то и дело! Он и привык. Нет уж, когда нужно – мы наказываем. И правильно! Гуманность иной раз гораздо больше во вред, чем строгость. Тут, если уж разбираться по-настоящему, то получается, что мы Силакова как раз гуманностью и погубили. Вот так.

Анна Николаевна, не глядя на меня, достала из ящика стола сигареты, спички. Закурила.

– Да, – заговорил я. – Неприятно то, что вы сказали. Я не знал. Этот баллон припрятанный… Неприятно, конечно, но… Вы правы, Анна Николаевна. Слаб человек, согласен с вами, грустно это. И все же… Сколько губится у нас всего – от бесхозяйственности, от неумения начальства, от глупости. А тут… Да, третья судимость, верно. Но ведь один баллон, всего лишь баллон! Но… Ведь без матери, трое детей, Вася в семье старший. Первый-то раз вообще по-глупости попал, это же не в счет, можно сказать, просто не повезло. А во второй… Он и сам считает, что правильно его во второй раз осудили. Работал там хорошо, досрочно выпустили, значит, действительно понял, старался. И здесь на заводе ведь хорошие характеристики, и воспитатель Приемника о нем хорошо отзывается. Согласен с вами, люди должны оставаться людьми в любых обстоятельствах, но… Это-то и есть самое трудное, человек этому всю жизнь учится, что уж… Но… Мы, которые на свободе, все такие уж ангелы разве? Да вы лучше меня знаете, что там говорить! Интересно, сколько ж теперь Силакову за этот баллон присудят?

Анна Николаевна нервно затянулась сигаретой и забарабанила пальцами по столу.

– Смотря какой судья, – сказала. – Лет шесть, я думаю. Как неисправимому. В третий раз.

– Шесть лет? Шесть лет тюрьмы?

– Колонии, – поправила Анна Николаевна.

– Шесть лет колонии! За колючей проволокой телогрейки шить или конвертики клеить? Семнадцатилетнему парню… За то, что баллон припрятал и в машину влез и вылез. Но ничего ведь не повредил, не попортил. Что-то не то здесь все же. Я вас понимаю, вы все правильно говорите, но…

Я говорил это спокойно, не глядя на Анну Николаевну. Она слушала, не перебивая, курила.

– Извините, – продолжал я – извините, конечно, что вмешиваюсь, но… Вот вы говорите: две судимости, нужно было ему в страхе жить. Так ведь он и жил в страхе постоянном! Ну и что? Помог этот страх? Страх не спасает, вот ведь в чем дело. Говорите: желания нет человеком стать, то есть достоинства не хватает у человека, это верно. А откуда оно появится, достоинство? Если только и есть вокруг, что страх один. Ведь если по-человечески…

– По-человечески?! – Анна Николаевна вдруг вскинулась. – По-человечески, говорите? – повторила она и усмехнулась. И странно знакомой показалась мне эта усмешка. – Так вы от меня человеческого ждете, от нас, следователей, так что ли? – Она нервно засмеялась. – Вы знаете, к примеру, сколько мне дел одновременно вести приходится? Сейчас их у меня, больших и малых, тридцать! Ясно вам? Одновременно! Тридцать уголовных дел. А вы – по-человечески, достоинство… Где ж нам, следователям, еще и душеспасительной деятельностью заниматься, товарищ дорогой? Сами подумайте. Если государство этим по-настоящему не очень-то занимается…

Помолчала Анна Николаевна, раздавила окурок в пепельнице.

– Конечно, в некоторых случаях мы и перехлестываем, может быть, – продолжала спокойнее. – Да и то не мы, собственно, а судьи. Наше дело что? Факт установить, обстоятельства выяснить. Остальное – суд. Я ж не судья! А у них да, бывает… Не без этого. Конечно, мы можем как-то… У Силакова, да, я согласна. Это все для него теперь, крест на жизни. Там его обработают еще как! Он парень слабый. А что мне делать? Мне-то что делать, скажите? Нас жалеет кто-нибудь? Тут ведь такое творится… Что вы от нас, следователей, хотите? У меня у самой двое растут и тоже ведь без присмотра путного. Вот мой рабочий день официально семь часов, а я уж и не помню, когда меньше десяти работала, понимаете вы? Сейчас сколько времени? Семь? А мне до восьми, а то и до девяти сидеть придется, хотя кончаю я официально в пять. И завтра работаю, хотя у всех выходной. Вот вам по поводу человечности.

Она опять закурила.

– А почему так долго сидеть приходиться? Допросы? – спросил я.

– И допросы. И дела оформлять нужно. Писанины знаете сколько? Горы! Отчетность… Легко вам говорить. Конечно, в чем-то вы правы, нужно внимательнее. В принципе я с вами согласна. В принципе! Вот я вам по секрету скажу: иногда на место преступления не успеваешь выехать. Что там Шерлок Холмс! У него время было трубку свою без конца курить, с Ватсоном беседовать о том, о сем, дедукцией, видите ли заниматься. А тут… Прокурор торопит, новые дела поступают, кто-нибудь в отпуске, сейчас вот скоро лето, а я… В отпуске уже два года не была! Вот так. По-человечески жить, говорите? Хорошо бы! Знали бы вы… Да вот, пожалуйста, сегодня вызывала свидетелей, перед вами как раз. По сто семнадцатой статье. Примерчик тот еще… По-человечески! Вот, пожалуйста, могу рассказать, хотите?

– Да, конечно, меня на сто семнадцатую особенное внимание обратить просили, очерк написать для журнала…

– Ну, так тем более. Вот, пожалуйста: два парня изнасиловали девушку. Телесные повреждения. Один – несовершеннолетний, только что из колонии прибыл, тепленький, двух месяцев не прошло. Другой постарше, моряк, только что демобилизовался, хороший парень по отзывам, жениться собрался. Заявление в загс подали! Невеста еще не знает, а ведь у них уже срок расписки подходит. Ничего себе, подарочек свадебный. Вместо загса теперь… Не исключено, что вышка! А другому – десятка, и это еще хорошо, что двух месяцев до восемнадцати не хватает, а то бы… Ведь групповое изнасилование с телесными повреждениями. Но это – если с одной стороны, формально. А с другой… Девчонка-то сама виновата, и ничего по-настоящему криминального здесь в общем-то и нет. Девчонка с ними пила, сама с ними поехала… Да, впрочем, ладно. Можете посмотреть. Вот… Следствие, правда, еще не закончено, но кое-что ясно абсолютно. Вот показания того, который помоложе. Он, кстати, в том же Приемнике, где и Силаков. Фамилия Чурсинов. Вы его там не видели?

– Нет, не видел, но еще раз собираюсь, так что могу и увидеть, наверное.

– Ну, вот и почитайте. Прямо здесь, хотя бы чуть-чуть.

Я начал читать.

«Объяснение. Вечером 1-го апреля… (1-го апреля – в день, когда мы впервые встречались с Лорой у меня, и была наша первая ночь… Тотчас вспыхнуло это воспоминание, но я продолжал читать). Вечером 1-го апреля мы с Маркеловым стояли у ворот дома № 38. Мы видели, что в парадном ребята играют в карты. С ними была одна девушка (Карпинская Светлана Петровна). Девушку эту мы раньше не встречали, были не знакомы. Мы с Маркеловым подошли к ребятам, а девушка сама стала заговаривать с Маркеловым. Потом Маркелов отвел ее в сторону и предложил поехать с нами погулять, потому что мы все равно собирались гулять. Она согласилась, но сказала, что холодно и что хорошо бы перед тем, как идти гулять, согреться. Я сходил в магазин и купил поллитра «Столичной». Деньги мне дал Маркелов. Водку мы пили в парадном того же дома, из горлышка, втроем, поочереди. Карпинская тоже пила из горлышка. Потом Маркелов сказал, что ему надо съездить сначала к своей тетке, чтобы передать деньги, получку, а потом мы сможем куда-нибудь пойти. Мы все трое поехали к его тетке. Он передал деньги, а потом мы решили поехать в Парк Культуры, но сначала купили еще бутылку «Столичной». Выпить было негде – из подворотни нас выгнал милиционер. Тогда Маркелов сказал, что у него на примете есть один сарайчик, но до него надо ехать на троллейбусе. Мы решили поехать, но сначала зашли в магазин и купили еще две бутылки водки и закуску. Мы положили все это в сумку Карпинской. Она сказала, что ее зовут Таня, и мы звали ее Таней. Мы ее спросили: ничего, что так поздно, а мы едем? Она сказала, что ничего, что ее родители уехали, она живет с теткой, и ей не хочется идти домой так рано. Это было в десять вечера. Мы доехали на троллейбусе, а потом прошли пешком на станцию Москва-III. Там был маленький сарайчик, в котором никто не жил. В этом сарайчике…»