Мегрэ проснулся с неприятным ощущением вовсе не из-за похорон почтовой служащей, которые должны были состояться в тот день. В ярком солнечном свете смерть Леони Бирар никого не волновала, не приобретала трагической окраски. Вероятно, в своих домах и на фермах жители Сент-Андре собирались на похороны так же весело, как и на свадьбу. Во дворе с самого раннего утра Луи Помель, в накрахмаленной белой рубашке и черных суконных брюках, но без пристяжного воротничка и галстука, наливал вино в большое количество бутылок, а затем ставил их на стойку и на кухонный стол, как в ярмарочные дни.

Мужчины брились. Все собирались быть в черном, словно деревня целиком погрузилась в траур. Мегрэ вспомнил, что, когда он был маленьким, отец спросил у одной из теток, зачем она купила черное платье, а та ответила:

– Понимаешь, у моей невестки рак груди. Она может умереть через несколько месяцев или недель. А одежда так портится, если ее красить!

У человека, живущего в деревне, вокруг столько родственников, которые могут в тот или иной момент умереть, что он почти всю свою жизнь носит траур.

Мегрэ тоже побрился.

Он заметил, что утренний автобус уехал в Ла-Рошель почти пустым, хотя была суббота. Тереза принесла ему в комнату чашечку кофе и горячую воду, поскольку накануне она видела, что Мегрэ, сидя в углу, пил вино, а после ужина опять опустошил несколько стаканов.

Но ощущение приближающейся драмы возникло у комиссара вовсе не потому, что он накануне много выпил. Возможно, главная причина заключалась в том, что он плохо спал. Всю ночь он видел лица детей крупным планом, как в кино. Лица, похожие на юного Гастена и юного Селье, но на самом деле не принадлежащие ни тому, ни другому.

Мегрэ тщетно пытался вспомнить, что именно ему приснилось. Кто-то сердился на него, один из детей, но он не знал, кто именно. Всё смешалось в одну кучу. Он повторял себе, что детей легко отличить, поскольку сын учителя носит очки. Только он тут же увидел Марселя Селье в очках. Когда он во сне высказал свое удивление, мальчик ответил:

– Я всегда надеваю очки, когда иду на исповедь.

То, что Гастен находился в тюрьме, не было большой трагедией, поскольку ни лейтенант жандармерии, ни следователь не верили в его виновность. В течение нескольких дней ему там будет лучше, чем в деревне или даже в собственном доме. Одного свидетельства, тем более свидетельства ребенка, было недостаточно, чтобы осудить учителя.

Но в представлении Мегрэ все было гораздо сложнее. С ним такое часто случалось. Можно было даже сказать, что при каждом новом расследовании его настроение менялось по одной и той же схеме.

Сначала видишь людей со стороны. Особенно заметны их маленькие недостатки, и это забавляет. Потом постепенно влезаешь в их шкуру, спрашиваешь себя, почему они реагируют тем или иным образом, ловишь себя на мысли, что думаешь, как и они, и это все более начинает удивлять.

Возможно, гораздо позже, когда будешь сталкиваться с ними постоянно, удивление исчезнет. Можно будет даже смеяться над ними, как это делает доктор Бресель.

Мегрэ до этого еще не дошел. Его сейчас заботили ребятишки. Ему казалось, что по крайней мере один ребенок должен был жить в каком-то кошмаре, несмотря на яркое солнце, заливавшее своим светом деревню.

Мегрэ спустился вниз к завтраку. На площадь въезжали повозки фермеров, живших далеко. Фермеры не сразу заходили в таверну. Они стояли группами на площади или около церкви. Из-за их загорелой кожи рубашки казались белоснежными.

Мегрэ не знал, кто занимался похоронами. Он даже не подумал об этом спросить. Как бы там ни было, гроб привезли из Ла-Рошели и установили в церкви.

Количество черных силуэтов стремительно увеличивалось. Мегрэ заметил и еще не знакомые ему лица. Лейтенант жандармерии подошел к нему и пожал руку.

– Есть новости?

– Нет. Вчера вечером я встречался с ним в камере. Он по-прежнему отрицает, что заходил в сарай. Он просто не понимает, почему Марсель Селье с таким упорством обвиняет его.

Мегрэ отправился на школьный двор. Уроки в этот день отменили. Окна в доме учителя были закрыты. Никого не было видно. Разумеется, мать и сын не собирались присутствовать на похоронах. Они останутся дома и, молчаливые, испуганные, со страхом будут ждать какого-нибудь неприятного инцидента.

Впрочем, не чувствовалось, чтобы толпа была разгневана. Мужчины окликали друг друга, некоторые заходили к Луи Помелю, быстро выпивали по стаканчику и возвращались обратно, вытирая усы. Когда комиссар проходил мимо, все замолчали, потом начали тихо говорить, провожая его глазами.

Молодой человек с большой трубкой во рту, одетый, несмотря на ясное небо, в плащ с поясом, подошел к комиссару.

– Альбер Раймон, репортер «Шаранты», –  уверенно представился он.

Ему явно было не больше двадцати двух лет. Он был худой, с длинными волосами. Губы он скривил в иронической улыбке.

Мегрэ лишь кивнул головой.

– Я хотел приехать вчера, чтобы встретиться с вами, но у меня не было времени.

По его манере говорить и держаться чувствовалось, что он считает себя ровней комиссару. Впрочем, они оба держались подальше от толпы, они оба могли смотреть на нее свысока, как люди, которые знают нечто неведомое толпе, которые открыли для себя все механизмы действия человеческой натуры.

– Это правда, –  спросил молодой человек, держа в руках карандаш и блокнот, –  что учитель отдал вам все свои сбережения, чтобы вы вытащили его из тюрьмы?

Мегрэ повернулся к нему, смерил взглядом с головы до ног, чуть было уже не открыл рот, чтобы ответить, но потом, пожав плечами, отвернулся.

Этот идиот, вероятно, мог решить, что попал в самую точку. Впрочем, это не имело никакого значения. Зазвонили колокола. Женщины вошли в церковь, за ними последовали несколько мужчин. Послышались звуки органа, раздался высокий голос мальчика из церковного хора.

– Будет месса, или только отпустительная молитва? – спросил комиссар у незнакомого мужчины.

– И месса, и отпустительная молитва. Время есть.

Значит, Мегрэ успеет выпить стаканчик у Луи. Постепенно большинство мужчин собрались у таверны, куда они входили небольшими группами, выпивали одну-две бутылочки и выходили. Они постоянно сновали туда и обратно. Их можно было увидеть и на кухне, и во дворе. Луи Помель, успевший сбегать в церковь, снял пиджак и деловито суетился. Ему помогали Тереза и молодой человек, который, казалось, часто был у Луи на подхвате.

На службе присутствовал Селье с женой. Мегрэ не видел Марселя, но, войдя в церковь, сразу же заметил его. Марсель, будучи мальчиком из церковного хора, прислуживал на мессе. Вероятно, он вошел в ризницу непосредственно из двора родительского дома.

– Dies irae, dies illa… [4]

Женщины молились, шевеля губами. Но молились ли они за душу Леони Бирар или за самих себя? Несколько стариков сидели в глубине нефа, держа шляпы в руках. Время от времени кто-то приоткрывал дверь, чтобы убедиться, не кончилась ли служба.

Выйдя на улицу, Мегрэ столкнулся с Тео, который вместо приветствия послал ему свою обычную насмешливую улыбку.

Он обязательно что-то должен был знать. Возможно, таких было даже несколько человек. Знали и молчали? Из таверны Луи доносились громкие разговоры. Худой фермер с длинными усами был уже наполовину пьян.

Мегрэ показалось, что глаза мясника блестели ярче обычного, а походка стала менее уверенной. Вскоре комиссар увидел, как он за несколько минут осушил три больших стакана, чокаясь то с одним, то с другим.

Менее любопытный, чем комиссар, а возможно, просто не любивший привлекать к себе внимание толпы лейтенант сидел в кабинете мэрии. Во дворе вокруг липы никого не было.

Приехала повозка, служившая катафалком. Ее везла каурая лошадь, спину которой покрыли черной попоной. Повозка остановилась около паперти. Кучер отправился в таверну, чтобы выпить стаканчик.

Легкий ветерок едва колебал воздух. Высоко в небе несколько облачков блестели, словно перламутр.

В конце концов двери открылись. Крестьяне устремились наружу. Гроб вынесли четверо мужчин, среди которых Мегрэ узнал Жюльена Селье и помощника мэра.

Гроб не без труда поставили на повозку и накрыли черным полотнищем с серебристой бахромой. Появился юный Селье. В руках он держал серебряный крест, прикрепленный к древку из черного дерева. Его стихарь раздувался от ветерка, словно парус.

За ним шел священник, читавший молитвы. Священник, оглядев всех присутствовавших, остановил на мгновение взгляд на Мегрэ.

Первыми шли Жюльен Селье и его жена, оба в черном. Голова женщины была обвязана траурной лентой. За ними следовал мэр, высокий, крепкий мужчина со спокойным лицом и седыми волосами. Его окружали члены муниципального Совета. Затем шла толпа. Мужчины впереди, женщины сзади. Некоторые женщины, особенно в конце процессии, вели за руки детей.

Молодой журналист перебегал от одного к другому, что-то записывал, разговаривал с незнакомыми Мегрэ людьми. Процессия двигалась медленно. Вот она прошла перед таверной. В дверном проеме стояла только Тереза, поскольку Луи Помель занял свое место среди членов муниципального совета.

Во второй раз за это утро Мегрэ захотелось постучать в дверь Гастенов и поговорить с Жан-Полем. Когда все жители направлялись к кладбищу, не чувствовали ли себя мать и сын еще более одинокими посреди опустевшей деревни?

Мегрэ пошел за процессией, не преследуя никакой конкретной цели. Они миновали дом Леони Бирар, потом ферму, во дворе которой мычала телка.

У ворот кладбища случилась небольшая заминка. Священник и мальчик из хора уже стояли перед вырытой могилой, а остальные еще не подошли.

Именно в этот момент Мегрэ увидел над кладбищенской стеной лицо. Он узнал Жан-Поля. В одном из стекол его очков солнце отражалось, как в зеркале.

Не последовав за толпой, комиссар остался у ворот. Он решил обогнуть кладбище снаружи, чтобы встретиться с мальчиком. Гастен-сын был слишком занят тем, что происходило у могилы, и не заметил маневра комиссара.

Мегрэ шел по пустырю. Когда он оказался метрах в тридцати от мальчика, под его ногой хрустнула ветка.

Жан-Поль мгновенно обернулся в сторону комиссара, спрыгнул со стены, на которой висел, и побежал к дороге.

Мегрэ чуть не окликнул его, но сдержался. Ведь его могли услышать другие. Он ускорил шаг, надеясь догнать мальчика на дороге.

Мегрэ понимал, что ситуация выглядела комичной. Он не решался пуститься бегом. Жан-Поль тоже. Ребенку даже не хватало смелости обернуться. Вероятно, он был единственным в деревне, кто не надел выходного костюма, а был в том, в чём ходил в школу.

Чтобы вернуться домой, как ему наверняка хотелось, Жан-Поль должен был пройти перед воротами кладбища, где стояли несколько фермеров.

Жан-Поль свернул налево, в сторону моря, надеясь, возможно, что комиссар не пойдет за ним.

Но Мегрэ пошел. Теперь не было видно ни домов, ни ферм. Вокруг простирались поля и луга, на которых паслись коровы. Море скрывалось за холмом, дорога плавно шла вверх.

Мальчик шел быстро, как только мог, но не бежал. Мегрэ тоже прибавил шаг. Он сам не знал, почему он преследовал Жан-Поля, понимая, что поступает жестоко.

Вероятно, в глазах Жан-Поля он выглядел некой грозной силой, преследовавшей его. Комиссару захотелось крикнуть:

– Жан-Поль!.. Остановись!.. Я хочу просто поговорить с тобой…

Кладбище и деревня остались далеко позади. Взобравшись на вершину холма, Гастен-сын начал спускаться. Мегрэ видел только его плечи, потом лишь голову. На какое-то мгновение он вообще потерял мальчика из виду и вновь увидел его только тогда, когда добрался до вершины холма. И тут перед ним открылось сверкающее пространство моря с рыбацкими баркасами с коричневыми парусами, словно парящими в воздухе.

Жан-Поль по-прежнему шел вперед. Дорога не ответвлялась ни вправо, ни влево. На берегу моря стояли пять-шесть хижин с красными крышами, где жители деревни, разводившие мидий и устриц, держали свой инвентарь.

Наконец Мегрэ решился окликнуть мальчика:

– Жан-Поль!

Голос Мегрэ прозвучал так странно, что он сам едва узнал его и оглянулся, чтобы удостовериться, что за ним никто не следит. Он заметил, что ритм шагов ребенка изменился. Услышав голос комиссара, мальчик удивился и чуть не остановился. Однако, когда удивление прошло, он зашагал еще быстрее. Он почти бежал, теперь уже охваченный паникой.

Комиссару было стыдно настаивать. Ему казалось, что он превратился в хищного зверя, преследующего беззащитное существо.

– Остановись, малыш…

Самое смешное, что комиссар запыхался, и его голос прозвучал совсем тихо. Расстояние между ними оставалось практически прежним. Чтобы его сократить, комиссару надо было перейти на бег.

На что Жан-Поль надеялся? Что Мегрэ, отчаявшись его догнать, повернет назад?

Скорее всего, Жан-Поль вообще ни о чем не думал, он просто бежал, словно это был единственный способ избежать опасности. Дорога вела к морю. Было видно, как волны, поблескивая, накатывались на гальку.

– Жан-Поль…

Теперь уже было одинаково глупо продолжать или прекратить преследование.

Мальчик, дойдя до берега, нерешительно двинулся по тропинке, которая, вероятно, вела в ближайшую деревню, потом остановился спиной к комиссару. И только когда Жан-Поль услышал шаги Мегрэ совсем рядом, прямо за спиной у себя, он обернулся.

Он был не раскрасневшимся, а бледным. Ноздри его раздувались. Было заметно, как его грудь учащенно вздымалась. Рот был приоткрыт. Казалось, можно слышать биение его сердца, как у пойманной птицы.

Мегрэ молчал. Он не мог найти нужных слов, к тому же ему тоже надо было отдышаться.

Жан-Поль больше не смотрел на комиссара, повернувшись к морю. Они оба смотрели на море. Молчание длилось долго, столько времени, сколько понадобилось их сердцам, чтобы вернуться к спокойному, ровному ритму. Тогда Мегрэ сделал несколько шагов и сел на штабель кольев, пахнущих свежей елью. Он снял шляпу, без всякого стыда вытер вспотевший лоб и медленно принялся набивать трубку.

– Ты быстро ходишь, –  в конце концов тихо произнес он.

Его собеседник, продолжавший стоять, нахохлился, как молодой петушок, и ничего не ответил.

– Ты не хочешь присесть рядом со мной?

– У меня нет желания садиться.

– Ты сердишься?

Жан-Поль, быстро взглянув на комиссара, спросил:

– За что?

– Я хочу поговорить с тобой наедине, без твоей матери. У тебя дома это было невозможно. Когда я заметил тебя на стене кладбища, я подумал, что мне выпала счастливая возможность.

Чтобы не пугать ребенка, комиссар делал долгие паузы между фразами.

– На что ты там смотрел?

– На людей.

– Ты не мог одновременно смотреть на всех. Я уверен, что ты кого-то высматривал. Я прав?

Жан-Поль не ответил ни да ни нет.

– Обычно ты ходишь в церковь?

– Нет.

– Почему?

– Потому что мои родители туда не ходят.

Со взрослым все было бы проще, ведь Мегрэ уже давно вышел из детского возраста. К тому же у него не было ни сына, ни дочери. Тем не менее он должен был постараться думать так, как думал его юный собеседник.

– Ты сказал матери, что уходишь?

– Нет.

– Ты не хотел, чтобы она знала?

– Она запретила бы мне.

– Ты воспользовался тем, что она была наверху, и тихо сбежал? А потом пошел в обход по улочкам?

– Мне хотелось увидеть.

– Что?

Мегрэ мог бы поклясться, что Жан-Поль хотел увидеть не толпу селян и не гроб, который опускали в могилу.

Комиссар вспомнил о стихаре, развевавшемся на ветру, о кресте, который нес Марсель. Он вспомнил, что когда ему едва исполнилось семь лет, он тоже захотел стать мальчиком из церковного хора. Но ему пришлось ждать два года. Он тоже нес серебряный крест, семеня перед деревенским катафалком, направлявшимся к кладбищу.

– Ты хотел увидеть Марселя?

Мегрэ почувствовал, как Жан-Поль вздрогнул от изумления. Ребенок удивился, неожиданно осознав, что взрослый способен разгадывать его мысли.

– Почему ты не дружишь с Марселем?

– Я ни с кем не дружу.

– Тебе никто не нравится?

– Я сын учителя. Я вам уже это говорил.

– Ты предпочел бы быть сыном жестянщика или мэра? Или любого крестьянина из деревни?

– Я этого не говорил.

Не надо было пугать Жан-Поля, поскольку он мог убежать. Однако мальчика сдерживал не только страх, что Мегрэ догонит его. Он бегал быстрее, чем комиссар. Может, сейчас, когда они оказались наедине, он чувствовал определенное облегчение? Может, в глубине души, он испытывал тайную потребность выговориться?

– Ты по-прежнему не хочешь присесть?

– Я предпочитаю стоять.

– Ты огорчен, что твой отец оказался в тюрьме?

Жан-Поль промолчал, не ответив «нет».

– Так ты не огорчен?

Мегрэ чувствовал себя, как человек, кого-то выслеживающий и продвигающийся вперед с величайшей осторожностью. Ему не следовало торопиться. Одного слова было достаточно, чтобы ребенок замкнулся в себе, и тогда будет невозможно от него чего-либо добиться.

– Ты страдаешь оттого, что ты не такой, как все?

– Почему это я не такой, как все?

– Предположим, у меня есть сын, который ходит в школу, играет на улицах квартала. Его товарищи говорят: «Это сын комиссара». И из-за этого они относятся к нему не так, как к остальным. Понимаешь? А ты, ты сын школьного учителя…

На этот раз мальчик посмотрел на Мегрэ более пристально.

– Тебе хотелось бы стать мальчиком из хора?

Мегрэ почувствовал, что пошел ложной дорогой. Было бы трудно сказать, что навело его на эту мысль. Некоторые слова вызывали едва заметную реакцию. При других же Жан-Поль замыкался в себе.

– У Марселя есть друзья?

– Да.

– Когда они собираются вместе, они перешептываются? Они обмениваются тайнами, смеются, глядя на других?

Эти воспоминания пришли к Мегрэ из такого далекого прошлого, что он сам удивился. Ему показалось, что впервые детские воспоминания были столь отчетливыми, что он даже ощутил запах сирени, цветущей в школьном дворе.

– Ты пытался с ними подружиться?

– Нет.

– Почему.

– Нет, и всё.

– Ты думал, что они не примут тебя в свою компанию?

– Почему вы задаете мне все эти вопросы?

– Потому что твой отец в тюрьме. И он не стрелял в Леони Бирар.

Мегрэ внимательно смотрел в глаза ребенка, но тот даже не моргнул.

– Ты прекрасно знаешь, что он не стрелял. Значит, стрелял кто-то другой. Неужели тебе хочется, чтобы твоего отца осудили?

– Нет.

Жан-Поль едва заметно колебался, и Мегрэ решил не настаивать. Он уже думал об этом накануне, сидя в уголке таверны, спрашивал себя: не злится ли Жан-Поль, сам того не осознавая, на отца и мать за то, что они не такие, как все?

И не только потому, что его отец был школьным учителем. Они не ходили в церковь. Они одевали его не так, как были одеты другие дети. Их дом не был похож на другие дома, не говоря уже об их образе жизни. Его мать никогда не смеялась, скользила словно тень, была смиренной, постоянно корила себя. Она сделала что-то плохое, и поэтому какая-то женщина стреляла в нее.

Ту женщину не осудили, что доказывает, что она была права.

Возможно, Жан-Поль все же любил своих родителей? Волей-неволей, он был частью клана, одной с ними породы.

Все это было трудно объяснить. Существовали нюансы, которые исчезали, едва комиссар начинал пользоваться словами.

– Предположим, ты знаешь нечто такое, чего будет достаточно, чтобы твой отец вышел из тюрьмы…

Комиссар и сам не знал, к чему он клонит, но он удивился, увидев, как Жан-Поль резко вскинул голову и посмотрел на него с ужасом, к которому примешивалось восхищение. Мальчик открыл рот, чуть не заговорил, но промолчал, сжав кулаки, в надежде обуздать нахлынувшие на него чувства.

– Видишь ли, я просто пытаюсь понять. Я плохо знаю твоего отца, но я уверен, что это человек, который никогда не лжет. Он утверждает, что не заходил в сарай во вторник утром, и я ему верю.

Ребенок, по-прежнему настороженный, продолжал с восторгом смотреть на комиссара.

– С другой стороны, Марсель Селье производит впечатление хорошего мальчика. Когда ему случается лгать, он сразу же идет в церковь и исповедуется, чтобы снять с себя грех. У него нет причин желать, чтобы твоего отца осудили. Ведь твой отец никогда не относился к нему несправедливо. Наоборот, он всегда отмечает его, как первого ученика в классе, хотя таким учеником должен быть ты. Но Марсель утверждает, что видел, как твой отец выходил из сарая.

И подобно тому, как вырывается пузырь на поверхность пруда, у Жан-Поля, старавшегося не смотреть на Мегрэ, вырвалось признание. Жан-Поль, опустив голову, не глядя на Мегрэ, произнес:

– Он лжет.

– И ты уверен, что он лжет, не так ли? Это не просто твое впечатление. И ты говоришь это вовсе не из-за зависти.

– Я не завидую ему.

– Почему ты не признался в этом раньше?

– В чем?

– В том, что Марсель лжет?

– Потому что!

– Ты уверен, что он не видел твоего отца?

– Да.

– Почему?

Мегрэ ожидал, что мальчик расплачется, даже зарыдает. Но за стеклами очков глаза Жан-Поля оставались сухими. Только его тело расслабилось, а поза перестала быть агрессивной. Теперь он даже не пытался обороняться.

Словно показывая, что он сдается, что ноги перестали его держать, Жан-Поль сел на некотором расстоянии от комиссара.

– Я видел его.

– Кого ты видел?

– Марселя.

– Где? Когда?

– В классе, около окна.

– Расскажи мне как можно точнее, что произошло.

– Да ничего не произошло. Месье Пьебёф пришел к моему отцу. Они вместе отправились в мэрию.

– Ты видел их?

– Да. Со своего места я мог их видеть. Они вошли туда, и все ученики стали шалить, как всегда.

– Ты не вставал со скамьи?

– Нет.

– Ты никогда не шалишь?

– Нет.

– Где находился Марсель?

– Около первого левого окна, того, что выходит во двор и в палисадники.

– Что он делал?

– Ничего. Он просто смотрел в окно.

– Он тоже не шалит?

– Редко.

– Но такое с ним случается?

– Когда Жозеф в классе.

– Сын мясника?

– Да.

– Ты сидел на своей скамье. Марсель стоял около левого окна. Твой отец и месье Пьебёф находились в мэрии. Так?

– Да.

– Окна были открыты?

– Они были закрыты.

– И все же ты слышал шум, доносившийся из кузницы?

– Кажется, да. Я почти в этом уверен.

– Что произошло?

– Марсель отошел от окна и прошелся по классу.

– Куда он направился?

– К одному из правых окон.

– К тому, из которого можно видеть задний фасад дома мадам Бирар?

– Да.

– В этот момент твой отец еще был в мэрии?

– Да.

– Марсель ничего не говорил?

– Нет. Он просто смотрел в окно.

– Не знаешь, на что он смотрел?

– С моего места не видно.

– Ты обычно наблюдаешь за Марселем?

Смутившись, мальчик признался:

– Да.

На этот раз Мегрэ не спросил почему. Они оба были хорошими учениками, но поскольку Жан-Поль был сыном учителя, то Марсель стал первым в классе. Марсель был мальчиком из церковного хора, он носил стихарь. У Марселя были друзья, был Жозеф, сын мясника, с которым он перешептывался на переменах и играл после уроков.

– Ты видел, как твой отец вышел из мэрии?

– Он направился к нашему дому и вошел туда, чтобы выпить чашечку кофе.

– Окно кухни было открыто?

– Нет. Но я знаю, что он пил кофе. Он всегда так делает.

– Твоя мать была внизу?

– Наверху, в моей комнате. Я видел ее через открытое окно.

– А потом твой отец не входил в сарай?

– Нет. Он пересек двор и вошел в школу.

– Марсель же по-прежнему стоял у окна, правого окна?

– Да.

– Почему ты об этом сразу не сказал?

– Когда?

Мегрэ понадобилось какое-то время, чтобы привести в порядок воспоминания.

– Подожди. Тело Леони Бирар обнаружили в начале второй половины дня. Сразу после этого вас не расспрашивали?

– В тот день нас вообще не расспрашивали. Мы не знали, что именно произошло. Мы только видели, как люди ходили туда и сюда. Потом мы увидели жандармов.

Словом, во вторник никто открыто не обвинял учителя. Марсель Селье ничего не сказал ни своим родителям, ни кому-либо еще. Следовательно, у Жан-Поля не было никаких причин, да и возможностей опровергать его слова.

– На следующий день ты был там, когда опрашивали Марселя?

– Нет. Нас вводили в кабинет по одному.

– А когда он вернулся в четверг утром? Когда ты узнал, что он сказал, что видел твоего отца?

– Не знаю.

– Во вторник вечером твои родители говорили о Леони Бирар?

– Только когда я лег спать. Я частично слышал их разговор. Мать утверждала, что все произошло по ее вине. Отец отвечал, что нет, что это всего лишь слухи, что все поймут, что он тут ни при чем.

– Почему ты не стал возражать, когда узнал, что Марсель обвиняет твоего отца?

– Мне все равно бы не поверили.

И вновь Мегрэ показалось, что он уловил нюанс, какой-то пустячок, нечто такое субтильное, что невозможно выразить словами. Мальчик, конечно, не радовался, что его отца обвиняли в убийстве. Вероятно, ему было немного стыдно за то, что отец был в тюрьме. Но, может, это было малодушием? Не хотел ли он, пусть даже неосознанно, хотя бы немного дистанцироваться от своих родителей?

Мальчик сердился на них за то, что он не такой, как другие. Его родители тоже отличались от других, и вся деревня ополчилась на них.

Жан-Поль завидовал Марселю.

Может, он возводил на него напраслину?

В глубине души он, конечно, не поддался недоброжелательным чувствам. Это не было малодушием, во всяком случае, не только малодушием.

Не было ли это, напротив, определенной лояльностью ко всем остальным?

Жан-Полю представился случай опровергнуть показания Марселя, выставить его лжецом. Это было просто. Возможно, это казалось ему слишком простым, легкой победой?

Кроме того, надо было учитывать тот факт, что Жан-Полю не поверили бы. Право, кто в деревне поверил бы ему, если бы мальчик заявил: «Селье солгал. Мой отец не выходил из сарая. Я видел, как он вошел в дом, вышел оттуда, пересек двор. И в этот момент Марсель стоял у противоположного окна, откуда он не мог его видеть».

– Ты ничего не сказал матери?

– Нет.

– Она много плачет?

– Она не плачет.

Это было скверно. Мегрэ представлял себе атмосферу, царившую в доме в последние дни.

– Почему сегодня утром ты ушел из дома?

– Чтобы посмотреть.

– Посмотреть на Марселя?

– Возможно.

Возможно также, что мальчик, сам того не осознавая, захотел принять участие в жизни деревни?

– Вы расскажете об этом лейтенанту?

– Сначала мне надо встретиться с Марселем.

– Вы скажете ему, что обо всём узнали от меня?

– Ты предпочитаешь, чтобы он ни о чём не знал?

– Да.

В глубине души мальчик не потерял надежды быть когда-нибудь принятым в престижную группу, которую, по его мнению, образовывали Марсель, Жозеф и другие.

– Думаю, он скажет мне правду. Мне не придется упоминать о тебе. Другие ученики должны были видеть, около какого окна он стоял.

– Они шалили.

– Все?

– Кроме одной девочки, Луизы Бонкёр.

– Сколько ей лет?

– Пятнадцать.

– Она не шалит, как другие?

– Нет.

– Ты думаешь, что она смотрела на Марселя?

Впервые Мегрэ заметил, что лицо мальчика покраснело, особенно уши.

– Она всегда на него смотрит, –  пробормотал он.

Возможно, девочка была влюблена в сына жестянщика и поэтому не стала опровергать его показания. Хотя, возможно, просто не обратила внимания, у какого именно окна он стоял. Марсель утверждал, что стоял около окна. Его приятелям было все равно, о каком окне шла речь.

– Пора возвращаться в деревню.

– Будет лучше, если я не пойду с вами.

– Ты хочешь пойти первым?

– Да. Вы уверены, что ничего не скажете Марселю?

Мегрэ кивнул головой. Немного поколебавшись, мальчик дотронулся до своей кепки и зашагал в сторону лугов, потом пустился бегом.

Комиссар, оказавшийся наконец на берегу моря, даже не смотрел на него. Он провожал глазами маленькую фигурку, удалявшуюся по дороге.

Мегрэ тоже пустился в путь, потом остановился, чтобы набить трубку, высморкался, пробормотал что-то неразборчивое. Те, кто увидел бы, как Мегрэ медленно идет по дороге, наверняка спрашивали бы себя, почему он так часто кивает головой.

Когда комиссар добрался до кладбища, могильщики уже засыпали желтоватой землей гроб Леони Бирар, могилу которой можно было узнать издалека по свежим цветам и венкам.