Когда я постучал в знакомую дверь, отозвалась не Нина. Но дверь отворилась, я увидел беленькую Лиду, подругу Сереги. Из-за нее выглянула и Нина, голова ее была мокрая, косицы торчали во все стороны, она являла собой довольно-таки нелепое зрелище. Я миновал маленький «предбанник», вошел за девочками еще в одну дверь и шагнул в заветные покои. Увидев картину, что открылась моим глазам, я растерялся.

Для каких нужд была создана эта большая длинная комната, я не знаю. Она была неправильной, слегка усеченной формы. В облупившейся обшарпанной левой стене темнели какие-то ниши, а под ними виднелись печные дверцы. От двери, в которую я вошел, к грязному полу вели ступеньки, у противоположной торцевой стены стоял маленький кухонный стол, слева и справа от двери темнели кучи висящей одежды. Помещение это напоминало какой-то склад или кочегарку – если бы не десяток кроватей, стоящих в тесном ряду у правой стены, головами к окнам. Это и было общежитие девочек-студенток.

У кухонного столика сидела красивая Наташа – третья из тех, с кем познакомились мы с Аликом в ресторане, – и незнакомая мне девушка лет двадцати.

– Римма, – сказала она, протягивая руку.

На столике стояли две бутылки – из-под водки и из-под портвейна. Последняя – полная на три четверти. Пепельница полна окурков.

– Садись с нами, – пригласила Наташа. – Нина сказала, вы здорово промокли.

Я сел.

– Нинка, а ты чего же? – спросила Наташа, обернувшись.

– Ладно, давайте уж, так и быть, – сказала Нина и подошла.

– Она у нас скромная, – сказала Наташа. – Юра, правда, Нина хорошая девочка?

– Очень хорошая.

– Хорошая… Страшная, как смертный грех, – сказала Нина и тряхнула головой.

– Здорово промокли? – сочувственно спросила Наташа и продолжала:

– А мы, видишь, горе запиваем.

– А что такое? – спросил я.

– Ох, Юра, Юра, не спрашивай. Полюбила парня одного, а он дерьмом оказался. Понимаешь?

Лида всхлипнула. Тут только я заметил, что глаза у нее здорово заплаканные. Она и так-то красотой не блистала, а теперь… Незнакомая мне Римма, довольно милая, но очень уж простоватая, с моим приходом держалась очень скованно, сидела, выпрямив спину, и смущенно улыбалась. После Наташиных слов она перестала улыбаться и взяла чашку с вином.

– Скажи, Юра, почему ребята такие дерьмовые пошли? – спросила Наташа, затягиваясь сигаретой.

– Да ведь это как сказать… – начал я.

– Вон, у Лидки тоже горе, – продолжала Наташа, не слушая.

– Ладно, – сказала Лида, и глаза ее наполнились слезами. – Давайте выпьем лучше.

– Ах, девочки, девочки, – сказал я. – За ваше счастье. За тебя, Наташа, и за Лиду тоже. Чтобы все у вас хорошо было. И за Нину с Риммой, конечно.

Нине не хватило стула, и она стояла рядом. Я хотел уступить. «Сиди, –сказала она. – Ты гость». Мы выпили. Девчонки ели жареную кильку из свертка и молчали. Я вдруг почувствовал, что именно вот так они и сидели до меня. Выражение лица Нины было опять новым – очень серьезным и взрослым. Все молчали, но странно: я понял, что они приняли меня. Даже Римма расслабилась, а Лида, не стесняясь, всхлипывала потихоньку. Все курили. Даже Нина.

– А ты хороший парень, – сказала вдруг Наташа. – Вот удивительно: сначала казалось, Алик такой интересный, а ведь ты в тысячу раз лучше. Не сравнить…

На правах уверенной в себе красивой женщины она, не стесняясь, рассматривала меня. Ну, скажите, что с этими глупыми девчонками делать?

– Ах, Наташа, Наташа, – сказал я. – Ну что же делать, если так получается. Я думаю, вы помиритесь. А еще лучше знаешь что: найди другого. А? Ведь ты красивая, что тебе стоит. Раз ты говоришь, он дерьмо. Найди другого, тогда и на самом деле поймешь.

– Ох-х… – вздохнула Наташа и отвернулась.

А некрасивая Лида еще сильнее заплакала, размазывая краску с ресниц. И что у них могло с викингом стрястись? И когда? Изменил, что ли. Девоньки вы мои девоньки, подумал я вдруг. И несмотря на то, что все они извозились в рыбе, каждую захотелось мне расцеловать.

– Ну, ладно, – сказала Наташа. – Пойдемте, девочки. Будь здоров, Юра. Нину не обижай, люби. Она хорошая у нас.

– Хватит тебе, – оборвала ее Нина.

– Хорошая, хорошая, не притворяйся, – сказала Наташа, раздавила окурок в пепельнице, кивнула мне, встала.

– До свиданья, – сказали Римма и Лида, и они трое ушли. Мы с Ниной остались.

Не очень-то уютным было наше пристанище. Хорошо, что хоть начало уже темнеть, а света Нина, к счастью, не зажигала. Мы молчали. Нет, все-таки она хорошо ко мне относится, я это чувствовал, но слишком уж все получалось грустно. И надо ж ведь, чтобы так не везло.

– Ну, и где же твоя кровать? – спросил я.

– А вот, – сказала она. – Садись. У меня не убрано…

Все-таки ее койка показалась мне опрятней других. В головах, в простенке между окнами висел портрет какой-то красотки из журнала и – Есенин.

– Ты что, стихи Есенина любишь? – спросил я.

– Да, очень, – сказала она.

Но не было, не было радости никакой. У нее даже плечи были опущены, и, похоже, она своей кошмарной прически уже и не стеснялась. Я ждал. Какое-то двойственное чувство было: жалость, печаль, досада и – желание во что бы то ни стало это преодолеть. Что же теперь – рыдать в отчаянии?! Подумаешь, дождь, подумаешь, кочегарка эта, подумаешь, от прически ничего не осталось. Ну и что?

– Сколько тебе лет, Нина? – спросил я.

– Восемнадцать.

– А Наташе?

– Двадцать один.

– А Лиде?

– Двадцать. Они с Наташей не в техникуме. Здешние, из Ростова.

Помолчали. Нина подошла к окну. В дверь постучали. Нина открыла. В сумерки кочегарки вошла довольно высокая, но очень ладная девушка, светленькая и, кажется, очень хорошенькая. Едва переведя дух, она решительно произнесла несколько энергичных слов, от которых я даже слегка опешил – не ожидал, – а Нина быстро глянула на меня. Заметив меня, девушка коротко кивнула, но, кажется, ничуть не смутилась.

– Пожрать ничего нет? – спросила она, подошла к столику, подвигала чашки, посмотрела на свет бутылку.

Нина щелкнула выключателем. Оказалось, под довольно высоким потолком кочегарки висят две голых электрических лампочки на голых шнурах, горела только одна.

– Там внизу консервы, Юлька, посмотри, – сказала Нина.

Юлька решительно присела, открыла дверцы столика, достала банку. Да, она действительно была очень хорошенькая, красивей даже Наташи. Я с интересом разглядывал ее – так странно контрастировали ее внешний вид и манеры. Что-то ангельское было в ее лице, а фигура казалась удивительно аристократичной – длинные ноги, тонкая талия, в меру высокая грудь, длинная шея. По-моему, она была даже красивей Аленушки.

Нина подошла к ней, и пока Юля ела консервы, о чем-то они переговорили. Наконец Юля встала, потянулась с необыкновенным изяществом и сказала:

– Ну их всех на хрен, Нинка. Пойду прошвырнусь. Приходи тогда, если хочешь.

– Там посмотрим, – сказала Нина.

И Юля ушла.

– Куда она тебя пригласила? – спросил я.

– А, на танцплощадку.

– Я там был вчера, – сказал я.

– Да, там ужасно, – сказала Нина. – Но она не танцевать. Юля в одного джазиста влюбилась.

– Черненький с бородкой?

– Да.

Ясно. Педро-Мигель.

– Он что, руководитель у них, что ли?

– Руководитель. И на ударных. Юля на него каждый день смотреть ходит.

– Смотреть?

– Да. Они ж не знакомы.

– Господи. А она – тоже в техникуме?

– В техникуме.

– Сколько лет.

– Семнадцать.

Ох-хо-хо. На этот раз Нина села на соседнюю койку. Наши колени почти соприкасались. Чуть-чуть, едва слышно, тоненькая мелодийка прорезалась сквозь хаос. Отдельные лучики, проблески засияли. Ну как же, как же в таких случаях быть? Что надо сделать мне? Ведь нельзя ж теперь так вот уныло, ведь жизнь-то идет и столько в ней еще хорошего может быть… Ниночка, милая, подумал я, настраиваясь.

Но в дверь опять постучали. Причем так громко, что я напрягся. Алик? Однако, когда Нина открыла, на ступеньках показалась невысокого роста совсем юная девушка, пухленькая, кругленькая и с совершенно рыжими густыми растрепанными волосами. Видно, она стучала изо всех сил, может быть, даже ногой. Не обращая внимания на меня, она спустилась по ступенькам, подошла к одной из кроватей, бросила на нее сумочку, закрыла ладонями лицо и громко запричитала:

– Зачем, зачем я сюда вернулась, о, господи, зачем! Не могу, не могу больше здесь, дура я, дура!

– Ладно, Олька, тебе, – сказала Нина. – Познакомься вон.

Оля отняла от лица ладони, посмотрела на меня, улыбнулась как ни в чем не бывало, подошла и протянула крошечную пухлую ручку:

– Оля.

Улыбка у нее тоже была какая-то кругленькая, уютная.

– Извините, – сказала она, – я вас не видела.

И она села на одну из кроватей, приветливо улыбаясь и как будто бы ожидая светской беседы.

– Юля на танцплощадку пошла, – сказала Ника. – Тебя с собой приглашала. Пойдешь?

Лицо Оли опять резко изменило свое выражение, сморщилось, она упала лицом на подушку и захныкала:

– Надоело, боже мой, как надоело, Ниночка, милая, не могу больше…

– Есть хочешь? – спросила Нина.

Оля перестала хныкать, села, вытерла слезы, поправила свою огненную копну и сказала:

– Пойду.

Судорожно всхлипнув еще раз, совсем, как ребенок, она встала и молча пошла к двери.

Не успели мы с Ниной перевести дух после ее ухода, как в дверь опять постучали. Нина пошла открывать и долго не возвращалась. Наконец вернулась и сказала, что это приходил Алик, и она выпроводила его.

– Ох, Юра, как он мне надоел! – сказала она. – До чего же привязчивый…

– Я ведь из-за тебя вернулся, знаешь, – сказал я.

– А что же сразу вчера не зашел? – спросила она.

«Да, почему?» – подумал я, но ничего не сказал.

И опять, кажется, начало налаживаться, и уже мелодия зазвучала.

– А ты ждала? – спросил я.

– Вообще-то ждала, – сказала она.

И отвернулась к окну. А я почувствовал, как сердце вздрогнуло и начало набирать быстрый темп. Но, господи боже ты мой, в дверь опять постучали.

На этот раз к нам пожаловал невысокий парнишка, не вполне уверенно держащийся на ногах. Он строго посмотрел на меня, потом на Нину, потом опять на меня и наконец протянул руку:

– Венька.

Я посмотрел на Нину. Она была рада приходу Веньки и как будто бы даже чувствовала облегчение. Когда же Венька широким жестом вытащил из кармана и поставил на стол начатую бутылку водки, я увидел на лице Нины выражение какого-то механического оживления – точь-в-точь как на острове.

И не в самой водке было дело – это я хорошо чувствовал, – а в ситуации. Как будто бы появление Веньки, а вместе с ним и бутылки было каким-то символом, знаком, привычной какой-то командой, после которой и Нина, и Венька включились в действие, где роли каждого были четко запрограммированы. Я почувствовал, что и моя роль мне ясна: горечь, печаль, позиция бессильного наблюдателя…

Я выпил немного, совсем чуть-чуть, чтобы не обидеть Веньку, Нине же он налил почти полчашки, и она, морщась и охая, выпила до дна и уже смотрела на него во все глаза, выжидая, и Венька – точь-в-точь как тогда Серега на острове – начал безостановочную исповедь, только она была немного другой: он не расписывал свои подвиги, он, наоборот, жаловался на судьбу – на то, что потерпел в этом году крупную неудачу: провалился в институт, второй год подряд, а еще весной у него мать умерла, а еще он работает «на шабашке» на стройке, чтоб заработать, потому вот и не поступил в институт – «шабашка» время все отнимала.

– Стовариантная система там! – с рыданием в голосе говорил он. – Списать никак нельзя было, и шпоры не помогли! Диплом можешь мне сделать, ты, москвич, скажи, диплом можешь мне сделать, денег не пожалею! – обратился он ко мне в полном отчаянии, а когда я сказал, что не могу, он и на самом деле начал вытирать слезу рукавом, а Нина гладила его по плечу. Когда же он успокоился и начал опять рассказывать, как сдавал экзамен – «стовариантная система!» – и, рассказывая, частенько употреблял этакие, неприводимые здесь слова, Нина успокоилась тоже, но с пылким вниманием слушала его, а за каждое этакое слово щипала его за ногу или за плечо – точь-в-точь как тогда Серегу. Выяснилось еще, что после смерти матери он остался совсем один – отец давно бросил их, родственников поблизости никаких нет, и самое страшное для него – возвращаться по вечерам в свою комнату одному.

– Ну, так жениться надо, – сказал я, и в ответ на мои слова Венька опять зарыдал.

Наконец он, по-моему, надоел даже Нине, и мы решили пойти прогуляться. Венька отправился с нами, но в конце концов все же оставил нас вдвоем. Мы с Ниной шли по пустынным вечерним улицам, молчали. Обогнули Кремль, опять оказались на Нининой улице.

Кривая узкая улочка была совершенно пуста и ярко освещена – как декорация. И вдруг мы увидели две девичьих фигуры. Они, согнувшись, делали что-то непонятное, как будто бы искали что-то под фонарем. Подойдя, мы разглядели, что это Юля и Оля. Затаив дыхание и тихонько повизгивая, они поочередно пытались взять в руки крошечного лягушонка, который передвигался по тротуару коротенькими прыжками. Наконец Юле это удалось, она осторожно накрыла его ладошкой, взяла в руку и погладила, пальцем по головке. Потом отпустила.

– Ты молодец, Юлька, – сказала Оля. – Я бы ни за что не смогла. Ну, что, спать пойдем?

Они ушли, а вскоре я проводил и Нину.

В большом номере нашей гостиницы еще не спали. Алика с новым его приятелем не было, но были два молодых художника – они возились с подрамниками и кистями (приехали из Ленинграда), – а также вчерашние муж и жена. И Николай Алексеевич. Заканчивался какой-то горячий спор.

– А кому это нужно? Кому это нужно? Я что-то не вижу, чтобы кому-нибудь нужно было! – кричал один из художников. – Они всем довольны!

Другой молчаливо перебирал кисти, но было ясно, что он со своим товарищем солидарен.

– Как это вы так говорите, – тихо сказала женщина. – Как же это может быть не нужно? Где же довольны? Они просто не понимают, в чем дело, вот и кажется, что довольны. Потому и молчат, что не понимают.

– Молчат – и не нужно! Ведь молчат же? Так ведь, а? Значит – не нужно! – сказал художник и саркастически улыбнулся.

– Они не молчат, – тихо сказал Николай Алексеевич.

– А что же? – Художник уставился на него агрессивно.

– Они говорят, только по-другому, – спокойно ответил ему Николай Алексеевич и обратился ко мне:

– Ну, где вы сегодня были? – Он уже знал, что я путешествую на велосипеде и задержался здесь, чтобы как следует познакомиться с городом.

– В общежитии был, у девочек-студенток, – сказал я с неожидано появившейся резкой досадой. – Кошмар. Кочегарка какая-то. Сами они, правда, из Ярославля, а здесь практику проходят. Ясно, что это временно, а все же. Да не только в общежитии дело. Вообще. А потом удивляемся: нравы этакие, то, се! А откуда им другого набраться? Или танцплощадку здешнюю взять…

– Да, – сказал Николай Алексеевич. – В том-то и суть. Культуры не хватает, самое главное. А культура… Культура это ведь не только чтобы книжки читать, картинки смотреть разные. Культура это ведь прежде всего, как бы получше выразиться…

Тут вошел какой-то человек и позвал Николая Алексеевича в шахматы играть. Николай Алексеевич извинился перед нами и ушел, так и не договорив.

– Да, – сказал молодой муж, – дикость огромная. Культура, можно сказать, не ночевала. А ведь потому, что пьют. Водка во всем виновата.

– А водка почему? – спросил я.

– Культуры нет, – ответил он. – Развитие хромает.

– Да, развитие низкое, – подтвердила жена. И, помолчав, добавила: – Пошли, Володя. Завтра рано вставать…

Они ушли.

Один из художников решительно расстилал постель, другой уже лег и, накрывшись с головой, отвернулся к стенке. Я тоже разобрал постель и лег.