Владелец моторной лодки Серега был почти викинг. Только что роста невысокого. Красивый, голубоглазый и, разумеется, светловолосый. Плечистый, крепкий, в тельняшке. Может быть, не викинг, а помор. Были такие у нас мужественные предки. Я Серегой просто залюбовался и, честно сказать, слегка приревновал, видя, как восторженно Нина на него смотрит. Правда, я уже знал, что он законный парень Лиды (самой некрасивой из трех), а Лида – лучшая подруга Нины, так что ревновать как будто бы глупо, тем более, что он, Серега, и должен на остров нас отвезти. А потом забрать. Вечером.

Нина так ему сразу и сказала:

– Отвезешь нас, Сереженька? А вечером заберешь, хорошо?

– Угу, – сказал мужественный Серега и хорошо, добро так улыбнулся.

Но тут выяснилось, что бензина у Сереги нет. Вернее, есть, но мало – хватит, чтобы отвезти, но чтобы вернуться ему без нас, не хватит. Значит, нужно было сначала бензин достать, а это трудно, потому что выходной день. Куда-то он ходил, у кого-то спрашивал, и наконец было решено, что на те остатки, что есть, мы едем сначала в деревню с громким названием Львы за бензином, а потом – на остров.

– А это не долго будет? – спросил я.

– Что ты! Тут рядом, за двадцать минут обернемся.

И мы отчалили.

Лодка у Сереги была отличная – мы с Ниной сели рядом посредине, он – на корме, у мотора, – мотор грохотал во всю мощь, мы лихо вырвались на простор озера (озеро Неро довольно большое, круглое, дальний берег едва виден), Нина показала мне полоску «нашего» острова («К сожалению, там почти нет деревьев, – сказала она, – но довольно густые камыши, и костер развести можно, из плавника»), до него было километра два, но Серега, сделав по воде щегольскую дугу, повернул, и мы устремились вдоль берега к деревне Львы. Минут через пять мотор у Сереги начал чихать, потом заглох. Серега пробормотал несколько неразборчивых фраз и принялся что-то делать с мотором.

– Бензин с водой, поэ, – сказал он разборчиво, а «поэ», как я догадался, было упрощенное «понял».

Тут послышался стук еще одного мотора – навстречу нам вдоль берега неслась еще одна такая же лодка. Серега помахал рукой, лодка приблизилась, в ней сидели два парня. Они причалили борт к борту, и Серега начал отсасывать сифоном испорченный бензин из нашего бака и выливать его прямо в воду. Ребята отсасывали хороший бензин из своего в ведро. Потом Серега залил хороший бензин в наш бак. Операция эта длилась минут пятнадцать, и все это время Серега и ребята курили сигареты, пепел сыпался в бензин, а я бережно прижимал к себе Нину, моля бога, чтобы все обошлось. И обошлось ведь! Ребята отчалили, Серега дернул заводной ремень, мотор наш взревел, и мы благополучно продолжали свой путь, оставив позади пятно расплывшегося в воде «плохого» бензина. Серега сидел на корме с сигаретой в зубах, как настоящий моряк – в тельняшке, и ветер выдувал пепел и искры из сигареты и обдувал Серегину могучую грудь.

– Ну, а как рыба здесь, есть? – спросил я.

– Есть, но мало, – коротко ответил Серега. – Захламили озеро, отравили, поэ. Передохла. Раньше много ловили.

Так мы пронеслись минут десять – мимо проплыл живописный Яковлевский монастырь с суровым храмом, колокольней и крепостной стеной, которую чуть ли не омывали волны озера. Я успел его сфотографировать, несмотря на то, что погода – увы – опять начала портиться, солнце безнадежно скрылось. Сфотографировал, конечно, и великолепного Серегу.

Но вдруг движение наше резко замедлилось. Что такое? Оказалось – водоросли. Захламленное мелкое озеро заросло водорослями, они наматывались на винт, даже мощный Серегин мотор «Москва-5» («У меня самый мощный мотор здесь, поэ!» – похвастался он) не мог справиться с тягучими зелеными космами. Наконец, он совсем заглох.

– Где-то была здесь это, дорога… – сказал Серега и как настоящий моряк начал всматриваться вдаль.

Лодка наша слегка покачивалась, а под ней, рядом с бортами и куда ни глянешь вокруг, из темной глубины тянулись лохматые буро-зеленые щупальца. Я вспомнил, что «Неро» в переводе с угро-финского означает «топь». Попали мы, кажется. Нина грустно смотрела на воду. Вот-вот собирался пойти дождь.

Закончив рекогносцировку, Серега очистил винт от бурой цепкой дряни, завел мощнейший мотор, лодка дрогнула, и мы проползли метров пятьдесят. Потом все началось снова. Минут через двадцать выбились на более или менее сносный участок, промчались немного, и вдалеке, ближе к берегу, я увидел неподвижный темный скелет земснаряда. Мы направились к нему.

– Озеро чистят, – сказал Серега. – Водоросли выгребают. Там и бензин возьмем, поэ.

До земснаряда пробивались еще минут двадцать пять. Дождь уже потихоньку капал. Я развернул полиэтилен, и мы с Ниной накрылись. Ко всему прочему подул ветер, стало холодно, и Нина начала потихоньку дрожать.

На земснаряде уже хозяйничали двое молодых мужчин – типичные ярославцы по говору, – рядом стояла их лодка. Увидев Серегу, они поздоровались и сказали, что «бензина дак нет» – кто-то нас опередил, – правда, есть масло. За бензином нужно-таки ехать во Львы. Взяли масло, а потом нас с Ниной попросили пересесть в лодку ярославцев, с нами сел один из них, а Серега с другим на Серегиной более быстроходной лодке поехали во Львы, оставив нас под дождем около земснаряда.

Я сказал, что, может быть, нам лучше высадиться на земснаряд – там все-таки есть где от дождя и ветра скрыться? – но ярославец, оставшийся с нами, сказал, что не стоит, что мы потихоньку будем передвигаться к фарватеру – Серега с его приятелем обернутся быстро.

Я посмотрел на Нину, и у меня сердце сжалось. Но я даже обнять ее не мог как следует, потому что рядом торчал этот ярославец. Дождь потихоньку барабанил по мутноватой полиэтиленовой пленке, и это бы ладно еще, но на открытом пространстве ветер пронизывал нас насквозь.

Мы потихоньку продвигались к фарватеру – путь, свободный от водорослей, здесь был, просто Серега его потерял. Ярославец отталкивался от дна шестом. Здесь было мелко, около метра, хотя от берега далеко. Так прошло еще около часу. А всего – с тех пор, как мы с Серегой отчалили – два с половиной. Я смотрел на Нину и не узнавал. Она сидела в моей куртке, сгорбившись, от великолепной прически ее ничего не осталось, губы слегка подрагивали, краска с ресниц уже почти совсем смылась, нарядная белая кофточка прилипла к телу, Господи боже мой, ну что же, ну что же делать?

– Хорошо, что хоть это есть, правда? – я показал на сверток, который высунулся из сумки.

– Да, – кивнула она, чуть не плача.

И мне, честно говоря, плакать хотелось.

Наконец сквозь шум ветра послышался стук мотора, и из-за береговых камышей вдалеке вынырнула долгожданная лодка. Мы пересели по-быстрому и теперь действительно помчались, опередив намного ярославцев.

– Теперь быстро! – бодро сказал Серега, и Нина немножечко ожила.

Дождь прекратился, но ветер стал еще сильнее, едва не унес полиэтилен, я посмотрел вверх и увидел, что по направлению к нам движется огромная сизая туча.

– Успеем? – крикнул я Сереге, кивнув на тучу.

– Успеем! – коротко сказал он. – Она стороной пройдет.

Но я-то видел, куда она движется. На этот раз мы действительно быстро домчались до острова, минут за десять, Серега лихо обогнул его и причалил с подветренной стороны. Остров был низкий и плоский, маленький – метров сто в поперечнике, – он действительно порос густым камышом. Там, где мы причалили, была довольно уютная бухточка, даже отдаленное подобие пляжа, в других обстоятельствах можно было бы даже и искупаться. Сейчас, правда, об этом было страшно подумать.

Мы высадились – как приятно было наконец разогнуться! – и быстро расстелили полиэтилен. Туча неудержимо приближалась, стало темнеть, ветер немного утих. Нина деловито резала огурцы, хлеб, помидоры, колбасу, раскладывала все это, я достал кружки, Серега откупоривал бутылку. Несмотря на то, что Нина несколько оживилась, она была просто неузнаваема – ничего общего с той очаровательной девушкой, что была утром, потом в музее. И мне прямо рыдать хотелось, но, ей же богу, не потому, что интимной встречи не получилось. Что-то другое, не понимаю даже что.

Наконец, мы уселись, Серега быстро и умело разлил, я – самый старший в этой компании – пил гораздо более неуверенно и церемонно, туча совсем накрыла нас, но дождя пока не было. Серега разлил остатки.

Мы дружно жевали, хрустели огурцом, а Серега – отличный все-таки парень, помор, он ведь и под дождем и ветром в своей тельняшке не дрогнул! – начал скороговоркой что-то рассказывать. Рассказ его был удивительный – быстрый, бессистемный, какой-то хаос, бесконечные «поэ» и этакие, «эмоционально выразительные слова», то есть попросту матерщина, но чувствовалось, что это рвется душа. Я даже не все понимал – настолько у него было неважно с дикцией, да еще он торопился, – лишь постепенно начало доходить до меня содержание, смысл. И – граждане вы мои! – до чего же это был странный смысл. Он говорил о том, что кто-то «попал», а кто-то недавно «освободился», что раньше компания у них была лучше, а теперь хуже, но все ж таки ничего, что они здорово однажды кому-то «дали», а один эпизод уж и совсем дикий – как избивали они какого-то заводского парня, чем-то задевшего их.

– Там тетка проходила, поэ, а мы его канаем, поэ, а он свалился уже, кровища, а она кричит, вы чего, говорит, делаете, он же умрет, а мы-то знали, поэ, иди, говорим, пока цела, поэ, дали еще ему, он уже так – ы! ы!.. – видим, правда, кончается, оставили, поэ, но ничего, отлежался, конечно, и не донес никуда, тетка, правда, пожаловалась, но его вызвали, а он сказал, ничего не было, просто упал, ушибся, поэ, ничего парень попался, зато к нам уже заводские не приставали никогда, уважали нас, поэ, а вообще раньше компания у нас лучше была, но вот вернется, освободится кое-кто…

А Нина, Нина моя, которая с таким трепетом склонилась тогда над каким-то гербом в музее, слушала теперь Серегу с горящими глазами, прямо в рот ему смотрела и от внимательности, от интереса, в пылу сопереживания щипала его за мускулистые ноги, за плечи. Господи, я был сейчас за миллион километров от них, от нее, и с женской своей чуткостью она, по-моему, это знала. Во всяком случае той Нины, с которой мы встретились сегодня утром, из-за которой я вернулся в Ростов, не было и в помине.

Но полил дождь наконец. Это был настоящий дождь – не из дряблой хмари, а из настоящей тяжелой тучи, – мы быстро собрали все, сели в лодку, Серега мгновенно завел мотор, лодка рванулась, я хотел было накрыться опять полиэтиленом, но Нина решительно отбросила его в сторону, тряхнув своими слипшимися кудряшками, и я на миг растерялся, не зная – накрыться мне все же или не надо, – наконец накрыл лишь фотоаппарат, действительно было уже бесполезно, – и опять засмотрелся на Серегу, залюбовался ям, несмотря ни на что. Так красиво он сидел на корме, управляя своим мощным мотором, тельняшка облепила его бугристые плечи, грудь, дождь струился по его мужественному лицу, он уверенно смотрел вперед, и лодка, подчиняясь ему, просто летела. Не успел я оглядеться, прочувствовать поглубже этот момент, как мы уже пристали к мосткам.

Выскочили – дождь лил, как из ведра, – побежали: Серега домой, а мы с Ниной – к Кремлю. Я, жалея ее, опять старался накрыть нас полиэтиленом, боялся, она простудится, да еще фотоаппарат, пленки, она бежала сосредоточенно, молча – тут меня уже начало все это захватывать, нравилось, я входил во вкус, казалось, что вот это-то и великолепно – приключение! – сейчас мы добежим до Кремля, постоим где-нибудь под аркой (противна была неопределенность, хмарь, а это уже настоящий дождь, ливень, просто здорово!), и еще у нас впереди целый вечер, и мы, наконец, с ней вдвоем… Впереди сквозь струи дождя показались арки торгового ряда, я крикнул:

– Давай туда!

Но Нина махнула рукой, побежала дальше, к общежитию – что-то неприятно задело меня в этом ее жесте и в лице, не понравилось, – я ворвался под арку, остановился. Выглянул – она уже скрылась из виду.

Я стоял, мокрый насквозь, под аркой торгового ряда, смотрел на дождь и чувствовал, что отношение мое к ней и Сереге переменилось опять. В ее лице на бегу я увидел нечто такое, что опять показалось странным. Какая-то досада, какое-то отвращение… Не ко мне персонально, нет. Похоже, к дождю, к тому, что так неудачно все складывается, а поэтому и ко мне тоже – вот что плохо. Я-то при чем? Что-то паническое, малодушное было в ее лице, это прозвучало уж совсем диссонансом – особенно после рассказов Сереги и ее восторженной реакции на них… Или ей не понравилась моя волынка с полиэтиленом, эти интеллигентские штучки, и отношение мое к монологу Сереги, которое, конечно, ничего не стоило по моему лицу увидеть? Господи боже мой, ничего-то мне не понятно.

Я стоял в растерянности и досаде, и у меня не было никакого желания бежать за ней следом. Я вообще не знал, что теперь делать.

Дождь весело смывал пыль и грязь с асфальта, стало светлеть, туча уходила.

Вдруг послышались шлепающие шаги, из-за угла улицы вышел человек и направился ко мне. Подойдя, он внимательно посмотрел на меня, заулыбался и протянул руку:

– Славка, – сказал он.

На вид «Славке» было лет сорок с гаком. Следующим его заявлением было:

– Дай пятнадцать копеек.

Сказав это, он перестал улыбаться и внимательно наблюдал за выражением моего лица. Что-то мне в «Славке» понравилось, и я протянул ему тридцать.

Он взял, внимательно разглядел обе монеты, заулыбался опять и изрек:

– Слушай, а ты парень хороший.

– Да? – сказал я. – Это из-за тридцати-то копеек?

Он опять перестал улыбаться, нахмурился и протянул мне деньги обратно.

– Возьми, мне не нужно. Я просто так попросил, проверить. Даст, думаю, иль не даст.

Самое интересное, что я ему действительно поверил.

– Не надо, – сказал я. – Возьми. Только не в деньгах же дело.

Он поразмыслил над моими словами, подмигнул и сказал:

– Ты русский.

– Да, – согласился я. – Ну и что же?

– А я русских люблю.

Положив монеты в карман, он от души пожал мне руку.

– А ты что же, не русский? – спросил я.

– Я?! Ты что, не видишь? Да я…

Нахмурившись опять, он покачался немного вперед-назад, но так больше ничего и не придумал. И все-таки он мне нравился. Наконец, он изрек:

– Ты знаешь, как я Ростов люблю? Во как!

Он повел рукой, очертив над головой круг.

– Мне он тоже нравится, – сказал я.

– А ты здесь давно живешь? – спросил он.

– Не очень, – сказал я и вдруг решил вот что: сейчас к себе в гостиницу, переоденусь и – в общежитие к Нине. Не бросать же мне ее теперь.

– Извини, друг, – сказал я. – Мне пора. Вот и дождь кончился.