Наконец, перехожу еще к одному делу, очень похожему по сути на дело Клименкина из «Высшей меры», но, как и история Кентова, еще более страшному. Хотя если там наверняка были трупы, то здесь пока ни одного…

Да суть-то ведь все же не в трупах как таковых, и верно заметил автор одного из писем, которое я цитировал в начале повести (часть II, письмо № 14), что люди гибнут и в катастрофах, и от неизлечимых болезней, но то – Божий промысел, а не подлые убийства людей людьми. И «Дело Массовера», как «Дело Кентова», как «Дело Клименкина» когда-то, как, увы, многие из дел, упомянутых в этой повести (а еще больше неупомянутых…), наглядно и «достойно» представляет систему нашего правосудия. И гражданскую нашу общую беспомощность перед ней. То есть оно хорошо показывает атмосферу, в которой мы все обитали даже во времена «перестройки и гласности»… И просто удивительно, как при всей внешней несхожести, оно по существу прямо-таки копирует «Дело Клименкина».

Здесь тоже началось с телефонного звонка.

Еще на самом подъеме волны откликов на «Пирамиду» он, звонок, сумел пробиться в то «окошко», когда мой телефон был включен. Мужской несколько раздраженный голос осведомился, я ли являюсь автором опубликованной в журнале повести и, кажется, даже без привычных уже для меня комплиментов, заявил, что приехал из Киева по делу «аналогичному», но, может быть, еще более для меня интересному. Подробностей разговора я сейчас не помню, но чем-то, очевидно, звонивший сумел меня не то, что сильно заинтересовать – в тот момент я уже имел столько «материала» на подобные темы, что дай Бог до конца жизни его как-то использовать! – но заставил хотя бы категорически не отказаться от встречи с ним. Но не сию минуту: с кем-то встречи уже были намечены.

– Хорошо, скажите, когда Вам позвонить? – приблизительно так, помнится сказал он, и в голосе было нечто такое, отчего я назвал день достаточно близкий. Тем более, что человек вскоре должен был уехать обратно, в Киев.

И, наконец, мы встретились.

Дело было действительно чрезвычайно интересным, если можно таким «бессердечным» словом назвать ситуацию, когда человека обвиняли во взятках, осудили за это на девять лет, но человек категорически отрицает все доводы следствия и суда, считает себя осужденным несправедливо, то же самое утверждает адвокат в своей весьма аргументированной жалобе и – что самое для меня впечатляющее – многие сослуживцы этого человека, посылающие в разные инстанции письма, в том числе и коллективные, и все – в защиту осужденного человека! Ко всему прочему, осужденный человек – психиатр и достаточно высокопрофессиональный и высокопоставленный. И еще ко всему прочему, он принадлежит к той самой национальности, которую всегда модно было в нашей стране – да и не только в нашей – считать виновницей всех бед и именно среди ее представителей искать «козлов отпущения» и многочисленных жертв, приносимых на алтарь «чистоты расы», «духовного возрождения», «борьбы за независимость от скрытых врагов» и так далее.

Расстановка сил была тут просто классической – тем более, что советская психиатрия уже давно подвергалась нападкам (и справедливым!) за рубежом, наших психиатров не принимали во всемирную Ассоциацию, а тут вдруг начали наводить порядок и в этой «пикантной» области: вот они, извратители отечественной психиатрической науки, ату их! Да еще и взяточники… Очистим наше общество от всякой дряни! Доблестные правоохранительные органы наконец-то напали на след… Осужденный был лишь одним из целой преступной группы, следствие над которой на всех парах продолжалось, несколько его сообщников по преступлениям и по профессии еще сидели под следствием, а этого уже упекли! Доблестно работает группа следователей «по особо важным делам», несмотря на то, что работа эта весьма трудна, враги постоянно запутывают следы, но – работа идет! И вот – уже первые результаты…

Любопытно тут еще было вот что. Наша психиатрия ведь обвинялась зарубежными коллегами не просто в коррупции. Коррупция у нас везде, этому удивляться нечего. Наши психиатры обвинялись – и заслуженно (достаточно вспомнить Инструкцию хотя бы от 10 октября 1961 года, а она не единственная!) в том, что они стали «подручными» определенных ведомств, которые изо всех сил пытались бороться с инакомыслием. Психиатрия стала служанкой политики, но по этому поводу и наши инстанции, и наша пресса пока что молчали.

Да, конечно, на Западе политики тоже издавна интересовались психиатрией в своекорыстных целях – люди, они везде люди, – но там все же злоупотребления никогда не достигали таких масштабов. А потому тем более: честное признание своих прошлых грехов в период начавшейся перестройки могло бы дать нам немалый нравственный капитал. Но… Как и во многих других областях, мы так не любим – да и боимся – признать свои ошибки. Ведь признать это – значит, признать слишком многое, да еще и инструкции некоторые придется отменить с позором. А может… А может быть попробовать по-другому? Что если пару-тройку процессиков, ну, хотя бы, над взяточниками… Глядишь, и получится вроде как борьба за чистоту науки… А точнее – за чистоту Мундира Психиатрии, все тех же пресловутых «белых одежд»… Знакомые, как говорится, до боли методы. Но все еще идущие в ход.

Конечно, это нужно еще доказать. Но при первом же знакомстве с делом – при внимательном чтении приговора суда, кассационной жалобы адвоката, коллективных и личных писем в защиту осужденного, – картина начала проясняться. И картина, судя по всему, неприглядная.

Впрочем, выводы делать рано. Окончательные выводы вообще может сделать только суд.

Пока же можно привести только лишь документы.

Звонил и встречался со мной брат осужденного – человек, который, как и жена осужденного, как и многие его родственники, знакомые, сослуживцы, проявил недюжинное и, увы, не слишком распространенное в наше время упорство.