Письма я читал постепенно, извлекая их из общей кучи, когда выпадало свободное время. С маленькими было быстро, труднее – с большими. Некоторые написаны совершенно неразборчивыми каракулями, однако ясно, что не нарочно, так уж получилось, и приходилось расшифровывать их тоже. Я уже говорил, что были и переплетенные тома – жизнеописания, – к ним страшно подступиться, тем более, что не только письма нужно ведь читать: газеты и журналы становились все более интересными, хотя бы просматривать их просто необходимо.

И то, и другое можно читать в дороге. Как правило, я брал с собой журналы, газеты и несколько писем, когда приходилось куда-нибудь ехать. Однажды в электричке достал из «дипломата» толстое, большое письмо, бандероль, размером в машинописный лист и весом в полкилограмма. Аккуратно выведен адрес журнала, фамилия главного редактора и тут же, в скобках, просьба: «Передать автору повести «Пирамида». Письмо «авиа», заказное, с уведомлением. Обратный адрес: город Ереван, улица, дом, квартира, фамилия… Значит, никакая не зона. Впрочем, не обязательно. Многие письма из лагерей подписаны вымышленными адресами, о чем автор извещал меня в самом письме, внутри конверта, где честно сообщал свой истинный адрес.

Минут двадцать мне оставалось ехать, народу в электричке мало, читать никто не мешал, и я решил вскрыть это письмо-бандероль.

Внутри пакета была толстая стопка широкоформатных листов «в клеточку», исписанных мелким, убористым, но, к частью, очень аккуратным, разборчивым почерком, почти печатным. Всего семьдесят четыре страницы. На каждой из этих, рукописных, страниц слов умещалось явно больше, чем на машинописной, так что в общей сложности это письмо, по моей прикидке, содержит, как минимум, сто машинописных страниц, если печатать стандартно – через два интервала. Объем небольшой повести… Еще в том же конверте четыре нелинованных бумажных листа, соединенных скрепкой и исписанных другим почерком.

Читать? Или отложить до более благоприятного времени? Дело в том, что был у меня весьма мрачный период, настроение очень смутное, письма, как я говорил, положение усугубляли – от них шли мрачные «вибрации» страдания, боли, авторы умоляли о помощи, а я чувствовал свою беспомощность. Равнодушно относиться к письмам нельзя, помочь я ничем не могу. Отвечать… а что отвечать? Душеспасительные беседы и пустые обещания всем надоели, а что я мог предложить кроме этого? Мне бы самому кто помог. Уже ясно стало, что «звездный час» мой не состоялся, ничего нового моего печатать в журналах не собираются, новую законченную повесть мне уже вернули, хотя большинство тех, кто читал, назвали ее моей лучшей вещью, более сильной, чем «Пирамида». Совсем недавно пришлось испытать еще один удар, опять неожиданный, на этот раз со стороны издательства «Детская литература» в связи с макетом для книги о фотографии чудес природы – этакое мурло Парфенова-Милосердовой-Джапарова глянуло на меня во время визита к главному художнику издательства и ухмыльнулось нагло, свидетельствуя, что живо, живо все это, гораздо более живо, нежели тоненькие, хрупкие ростки «перестройки». А ведь уже знали в издательстве о «Пирамиде», хвалили ее, даже знаки уважения мне выказывали, и вот… Впрочем, подробнее об этом потом, а пока здесь, в электричке, было у меня настроение «погреба», мрачной дыры, безнадежности, несмотря на видимость победы – публикации «Пирамиды». Письма… А что письма? Поток их иссякает, помочь страждущим я ничем не могу, звонки с поздравлениями и комплиментами уже прекратились, остались только с просьбами, пресса молчит, и это теперешнее молчание гораздо хуже, чем раньше: раньше замалчивали всех, а теперь видимость гласности, даже раскаяния и сочувствия тем, кого раньше замалчивали, а значит те, кого замалчивают сейчас, на самом деле ничего не стоят, это не замалчивание теперь, а «справедливое отношение». Один из авторов интереснейшего письма, москвич – он был из тех, кого я пригласил на «обсуждение» в ЦДЛ, – тоже весьма возмущался замалчиванием, прямо об этом писал в одну из центральных газет, потом послал телеграмму даже, наконец, позвонил. И что же ему ответил сотрудник, назвавшийся Афанасьевым Юрием Дмитриевичем? А вот что: «Не создавайте нездоровый ажиотаж вокруг этой повести! Я читал ее, она не представляет никакого общественного интереса. Никакого! Поэтому газета о ней не пишет и писать не собирается». Вот так. Автор письма, Валерий Насыров, честно передал мне «полемику» с газетой – о нем и его письме тоже речь впереди…

Итак, теперь, в электричке, передо мной очередное письмо, весьма длинное. Наверное, опять жалобы на несправедливость судей, тяжелое положение, горе, горе, просьбы о помощи… Машинально я начал читать верхнюю страницу.

«25.10.1987 – г. Иркутск…»

Все ясно, подумал я. Никакой не Ереван. Наверняка зона.

«Здравствуйте, глубокоуважаемый Юрий Сергеевич!…»

Хорошо, хоть с отчеством. Значит, внимательно читал повесть. А то многие пишут просто Юрий, а дальше: «не знаю, к сожалению, Вашего отчества»… И начинают на все лады хвалить «Пирамиду». Хотя ведь в повести не раз упоминается отчество. Мелочь, конечно, а говорит все же о невнимательности.

«Мир, счастье и благополучие Вашему дому, процветание Вашему таланту, как высокоодаренному, цельному и бесстрашному журналисту-писателю, новых Вам творческих успехов на этом труднейшем поприще.

Пишет Вам КУРГИНЯН САНАСАР МАМИКОНОВИЧ, по национальности армянин. Отбываю наказание в Восточной Сибири в г. Иркутске, в спец. колонии № 3. У нас в зоне (колонии) отбывают наказания 1226 заключенных (зеки). Таких, как я, советский зек, «величают» – старый каторжанин, а по Валентину Пикулю – «безвестный каторжанин от сохи на время».

Мне сейчас 57 лет. Прошло девять лет со дня моего репрессирования. Срок наказания – 14 лет.

Я в зоне работаю при БАНЕ – в чайной. Назначили недавно. Так что и мы – советские зеки – имеем свою чайхану и, следовательно, чайханщика (sic!).

Этим я хочу подчеркнуть, что всех зеков до единого я знаю хорошо, с ними общаюсь, почти со всеми обмениваюсь мнениями по разным вопросам.

Итак, идея, мне думается, ясна…

Даю Вам честное слово, что под этим письмом с величайшим удовлетворением подписались бы все зеки до единого – 1226 человек и многие из работников администрации колонии, которые, к счастью, еще сохранили свой моральный облик и пока что не деградировали… Однако, из чисто тактических соображений, не даю им поставить свои подписи под этим письмом. Но Вы уверенно можете считать, что под ним, кроме меня, подписались одна тысяча триста человек.

Что заставило меня взяться за перо? Надежда на понимание. А непосредственным поводом стала Ваша повесть «ПИРАМИДА», опубликованная в журнале «Знамя» №№ 8-9. Одновременно хотим предельно обнажить наши ДУШИ перед Вами.

Вы, уважаемый ЮРИЙ СЕРГЕЕВИЧ, большой молодец!

Молодцы также члены редколлегии, в первую очередь, главный редактор журнала – гражданин…, который осмелился опубликовать эту повесть. Это грандиозная победа и автора, и журнала…»

Я сохранил и стиль, и метод написания – заглавными буквами и подчеркиваниями, – добавлю еще, что каждая буква выписана аккуратно, почти печатно, как я уже говорил, читать было так же легко, как машинописный текст. Если говорить о «вибрациях», то от первой же страницы исходили они вовсе не мрачные, скорее, наоборот. Впрочем, это видно, думаю, и из текста.

Писем с комплиментами было много, фактически все. Много было и по-настоящему содержательных писем. Но здесь с первой же страницы почувствовалось и нечто другое. Этот уважительно-приподнятый стиль, аккуратно выписанные буквы, число «потенциально подписавшихся» и это «обнажить наши ДУШИ»… Что такое «спецзона», я, правда, еще не совсем понимал… Но… Не пойдут ли после этого приподнятого, несколько экзальтированного начала обычные, рвущие душу, жалобы, просьбы? Скорее всего…

Конечно, все эти мысли и опасения проносились мгновенно, а я, тем временем, читал дальше:

«Это документальный шедевр не только о простом обыкновенном человеке, над которым «ВЫСШАЯ МЕРА» висела как ДАМОКЛОВ меч. Я могу уверенно сказать, что после прочтения «ВЫСШЕЙ МЕРЫ» уже имею полное представление о Вас, о ВАШЕЙ концепции. Совесть и порядочность у Вас неделимы. Вы энтузиаст и оптимист. Абсолютно правильно мыслите, что наша юриспруденция должна нести ответственность за извращение своих принципов должностными лицами, завороженными властью, безграничной властью над людьми, но лишенными совести и чести.

Вопросы, поднятые в повести, заставляют думать, искать! Это не просто повесть, а синкретический добротный труд, где и притча, и житие, и мир насекомых, и криминология, и юриспруденция, и философские размышления, и документальный рассказ о жертвах и палачах, о совестливых и добропорядочных людях. И я не могу подобрать единственного эпитета повести. Слова «интересный», «хороший», «замечательный» в данном случае кажутся мне плоскими, заношенными, общеупотребляемыми, ничего не выражающими. Ваша повесть – это явление. Бесспорно. Вы разбудили общественное сознание. Свежесть мысли и слова, серьезный анализ доказательств. Вот что ценно! Ваша повесть была самым прекрасным подарком для тех советских ЗЕКОВ, которые безвинно страдают в гигантских тисках правосудия и содержатся в пенитенциарных учреждениях…»

Тут уже было нечто совсем новое. Пожалуй, ни в одном письме я не встречал такого точного понимания замысла моего. Не только в письмах – его не было и во внутренних редакционных рецензиях, и в отзывах редакционных работников (достаточно вспомнить хотя бы «редколлегию»!). Дело не в комплиментах – к тому, что они есть в каждом письме, я, повторяю, как-то даже привык. Здесь я увидел правильное прочтение, восприятие. Строчки письма словно как-то ожили, чуть не засветились для меня, комок подкатил к горлу и предательски защипало глаза. Одни только эти строчки, подчеркнутые – о жанре повести, – сказали мне как автору многое. После жестоких сокращений, безжалостной редакторской правки, лихого изъятия десяти журнальных полос, бесконечных упреков в чрезмерном внимании к «личной линии», странного равнодушия журнала и «единомышленников», так называемых «левых» литературоведов и критиков, так называемых «диссидентов», после этакого «блатного», бессовестного и глухого замалчивания даже теми, кто просто обязан был поддержать, разобрать повесть, подсказать, объяснить читателям то, что, может быть, им непонятно, после этой всеобщей официальной ПАРФЕНОВЩИНЫ (по фамилии Жоры Парфенова – моего квартирного соседа-хама, описанного в «Пирамиде») – иного термина не могу подобрать, разве что – бесовщина… Так вот после всего этого вдруг – ПОНИМАНИЕ, явно точное прочтение, какого невозможно лукаво изобразить, сымитировать, тут уж я как автор лукавца тотчас изобличу… Это было словно голос ОТТУДА – не из зоны, а, как говорят, «с неба»… Приятны, конечно, комплименты за смелость, мужество, честность. Но что они перед главным для писателя – ПОНИМАНИЕМ! Значит, прав я все же, не зря были сомнения, мучения, поиск, блужданье во тьме, попытки понять, передать, объяснить, помочь… Правда, пока еще это было лишь самое первое впечатление – я ведь только еще начал читать объемистое послание. И все же слова были очень приятны. И вовремя!

Но тут же царапнуло и сомнение. Вдруг и это все же только «торжественное» вступление на восточный манер, комплиментарная и умная, но все же лишь «обертка» для той неминуемой просьбы, которая теперь последует…

Господи, хоть бы не слукавил автор письма, хоть бы не скатился по всеобщему, так надоевшему уже обычаю на личную просьбу – и только на нее, – хоть бы на этот раз не постигло меня разочарование…

Все это промелькнуло в сознании в один миг, а я читал дальше.

«…А безвинно страдающих много… Ох, как много, если бы Вы знали… Сотни, тысячи. Осмелюсь констатировать: миллионы… Ничто для нас не могло быть приятнее этой поистине уникальной документальной повести. Особую радость нам доставила Ваша принципиальность, последовательность и подлинная гуманность. Вы – настоящий человек и писатель. Вы – не робкого десятка. В Вашей груди львиное сердце, а не сердце зайца, хотя, как справедливо подмечает армянская пословица, с заячьим сердцем жить легче и удобней – врагов меньше, и сон спокойный, и у начальства в почете, и дома, по житейским понятиям, – полная чаша.

Вы овладели нашими душами и умами. В стране идет перестройка. Освобождаемся от бюрократического самовластия, от хапуг и бракоделов.

Да здравствуют перемены. Повернулось колесо нашей жизни. Все мы приветствуем перемены, происходящие в стране. Но сейчас уже недостаточно только приветствовать перемены… Вы как писатель-гуманист исполнили свой гражданский долг. Вы – тот, кто подобно Чаадаеву, может сказать во всеуслышание, с чистой совестью:

«Слава Богу, я ни стихами, ни прозой не содействовал совращению своего Отечества с верного пути… Слава Богу, я всегда любил свое Отечество в его интересах, а не собственных».

Ваша позиция в повести – это позиция честная, мужественная, когда человек сознает, что нельзя остаться безучастным…»

Но кто же он, автор этого все же необычного письма, думал я, продолжая читать. Приподнятый «восточный» стиль – понятно. Но ясность мысли, точное понимание меня как автора, эрудиция – цитата из Чаадаева… И – за что он «репрессирован» на целых 14 лет? Прошло уже девять… Ничего себе. Ну, вот сейчас-то уж, после восторженного вступления пойдут просьбы. Понятно, конечно. Тем более, если человек не чувствует своей вины. Более, чем понятно. Но что же я-то могу, милые вы мои…

«…Повесть посвящена хотя не окончательному торжеству справедливости, победе добра над злом (мы больше чем уверены, что до этого Вы доберетесь), но тем не менее там рассказано о дружбе и верности, неподкупной честности и преданности гражданскому долгу, подлинном мужестве и борьбе за правду, нравственной доблести, отзывчивости, искренности; о психологии судьи, который берет на себя тяжелейшую обязанность – судить человека.

В «Пирамиде» раскрываются привлекательные по чистоте и благородству человеческие качества: непоколебимое правдолюбие, готовность помочь правосудию в поисках истины, умение понять чужую беду и подлинная самоотверженность…

Повесть – это СУД с последующим постановлением обвинительного приговора над неправосудным судом по делу КЛИМЕНКИНА, которая практически затронула всю чудовищную бюрократическую машину правоохранительных органов…

Горячая признательность Вам. Вы нам помогли в трудный час. Нас всех поразило эхо повести на всю ВОСТОЧНУЮ СИБИРЬ…

Устами Вашей повести Вы напомнили, что правда была, есть и будет. Это особенно дорого. И не мне одному…

Спасибо Вам за безграничную последовательность, что не сломались, выстояли и добились публикации этого документального уникума.»

Последние слова я прочитал на одном дыхании («…на всю ВОСТОЧНУЮ СИБИРЬ»!…) А была только еще середина четвертой страницы. И все предыдущее (приведенное мною все же с небольшими сокращениями) было, оказывается, лишь вступлением. Ибо дальше следовала часть, обозначенная римской цифрой I. Как и в предыдущем цитировании писем, я не редактировал текст, хотя видел, что при всей ясности мысли и уже проступающей эрудиции автора, есть в письме некоторая специфичность, вполне, впрочем, понятная, так как автор все же человек не русский.

Несмотря на то, что какие-то сомнения еще оставались, я чувствовал все растущую, неудержимую симпатию к автору письма. И -растущий же – интерес… Но что же однако дальше?

Итак:

«I

Дело абсолютно не в том, что судебный факт суперординарный, как безвинного молодого человека приговорили к смертной казни, какими титаническими усилиями удалось вызволить сибирского паренька из «шестерен судебной триумфальной колесницы»! Отнюдь НЕТ! Более хлесткие судебные очерки, бичующие нравы, получившие права гражданства в правоохранительных органах нашего государства, мы ежедневно читаем в наицентральнейшей, других центральных и республиканских газетах и журналах, периодической и юридической печати, знаем десятки фактов, когда абсолютно безвинный человек был приговорен к Высшей мере и смертный приговор был приведен в исполнение, а пост фактум была доказана абсолютная непричастность жертвы к инкриминируемой ему вине и… посмертно был реабилитирован… Так что в этом плане нам, советским ЗЕКАМ, удивляться ничему невозможно.

Дорогой наш Юрий Сергеевич! Я вовсе не хочу ссылаться на то, что случай, рассказанный здесь, нетипичный, дикий, редчайший!

Он действительно нетипичный. Действительно редчайший и дикий. Но редчайший обнажает проблему, позволяет с особой остротой увидеть за фактом явление.

Вся соль в том, что в повести классически была раскрыта ТЕХНОЛОГИЯ БЕЗЗАКОНИЯ, атмосфера вседозволенности и круговой поруки, царивших в правоохранительных и партийно-советских органах в Марыйской области в частности, а в Верховном Суде, прокуратуре и министерстве юстиции Туркменской ССР в целом.

И что главное и подкупает: законопреступникам и законоотступникам противопоставлены наичестнейшие, добросовестные и бескорыстные работники этих же органов, которые своей порядочностью и неподкупностью могут украсить любой государственный фасад органов юстиции цивилизованного мира.

И еще один архиважный момент. Чтобы предотвратить аналогичные, грозящие каждому опасности беззакония и произвола, Вы бьете в НАБАТ. Кричите во весь голос! Не страшась ничего».

Да, верно. Опять точное восприятие и понимание. Суть – не в сенсационности данного случая, суть – в анализе. Опять понимание. Но дальше, дальше…

«…Вы ничуть не горюйте, не переживайте и не грустите, милый наш человек! Пусть Вас абсолютно не волнует «ЗАГОВОР МОЛЧАНИЯ». Да, мы безоговорочно с Вами солидарны в том, что Вы писали «о важном, о том, что всех задевает. Что с каждым может случиться…»

Вот тут я даже вздрогнул непроизвольно. Откуда знает автор письма? Он словно сейчас услышал мои мысли, мои переживания. «Заговор молчания». Но ведь об этом я как раз думал в последние дни! Письмо написано вон когда… 25-го октября прошлого года. А читаю я его в апреле этого, 1988-го. Но строчки так прозвучали, словно автор письма сейчас говорил со мной. И как раз о том, что наболело. Откуда же он мог знать это ТОГДА?

«…Ведь Вы сами прекрасно осведомлены, что наша критика – это критика в основном конъюнктурная, бесхребетная, трусливая, – продолжал я читать тем временем. – Она пока в ожидании – «как бы чего не вышло?» Боязливо оглядывается вокруг: где что говорят, кто говорит (это очень важно), что думают отцы и «законодатели моды» художественной литературы?»

Да, это было ОТКРОВЕНИЕ СВЫШЕ. В самую точку. И когда? Именно сейчас, в смутный период, в один из самых тяжелых дней. Почему я взял это письмо с собой и начал читать именно сейчас? Ведь такого смутного состояния духа, как сейчас, у меня, пожалуй, еще не было… Нет, это все-таки поразительно: автор пишет ведь не о реакции на «Пирамиду» – о ней рано было делать выводы тогда, в октябре. Он имеет в виду молчание прошлое в связи с выходом в сборнике «Высшей меры» – о чем написано в «Пирамиде». Но он, очевидно, предвидит, что то же самое будет происходить и с самой «Пирамидой»! И еще тогда, в октябре, он старается меня поддержать сегодня…

И я читал:

«…Однако, несмотря на это, 08.09.1987 г. все же «младший брат» «наицентральнейшей» газеты (напомню, что выражение это – «наицентральнейшая», – относящееся к газете «Правда» умышленно взято из моей повести – Ю.А.) – «Известия» осмелилась опубликовать критическую заметку В.Малухина – «ПИРАМИДА И ЭСТАФЕТА», которую мы прочли с великим удовлетворением.

Автору заметки надо отдать должное. Скупо, но емко, ярко, смело и содержательно представлена повесть с оценкой «ОТЛИЧНО», за что мы, советские зеки, искренне благодарим его и с большим нетерпением ждем, чтобы он заговорил полным своим голосом в периодической печати. Я бы на его месте добавил к названию слово «марафон», чтобы звучало так: «ПИРАМИДА, МАРАФОН И ЭСТАФЕТА». Или же «Повесть о мужественной повести…»

Заметили! – радостно думал я. Даже это заметили, маленькую рецензию-колонку! А автор письма, словно опять предвидя мои чувства, продолжал:

«Относитесь, пожалуйста, к моей назойливости, многословию и нескромности снисходительно. Это у меня от ДУШИ».

Да, вот так. Как же тут не поверить в Бога или пусть во что-то другое – ВЫСШЕЕ, что придет на помощь в трудную минуту, поддержит… Вот, пришло ведь. И именно тогда, когда это так необходимо.

Но вот что я читал дальше:

«Одновременно хочу «огорчить» Вашу молодую премилую жену. Развивая свою скептическую концепцию о том, что «просто никому ни до кого нет дела. И вообще никому нет дела до дела…» – здесь, однако, она сама впадает в грех ДОБРОВОЛЬНОГО ЗАБЛУЖДЕНИЯ.

Скоро два месяца, как мы заняты исключительно ЮРИЕМ СЕРГЕЕВИЧЕМ АРАКЧЕЕВЫМ. Несмотря на то, что у нас в зоне один единственный экземпляр журнала, однако точно как в повести у Никольской «ПЕРЕДАЙ ДАЛЬШЕ», мы из рук в руки, читая, передаем друг другу. Многие читают и ночью в «КОЗЛОДЕРКЕ» после возвращения с работы во вторую смену. Некоторые читатели даже «попались с поличным». Ночные прапора-контролеры застигли их в момент совершения «преступления», т.е. при читке после отбоя. Однако в ШИЗО (штрафной изолятор) их не водворили только из-за того, что читали не что иное, а именно «Пирамиду».

Большинство ЗЕКов успели даже законспектировать и переписать отдельные главы, выдержки, абзацы в виде главок из повести.

Честно признаюсь, мне здорово повезло. Пятеро из зеков свои отоварки – каждая отоварка по цене магазина для осужденных составляет 9 руб. – поменяли на «Пирамиду». А по зековским ценам отоварка в 9 руб. стоит 15 руб.

Добродетели ЗЕКи эту повесть подарили мне. За это я им весьма и весьма благодарен. В честь этого события я НЕЛЕГАЛЬНО достал бразильского кофе, выпили по чашечке, вспомнив и ВАС, уважаемый Юрий Сергеевич.

А культорг ЗОНЫ произнес такой ТОСТ:

«Смелая повесть, продиктованная государственными интересами и принципиальными соображениями, обязательно кого-то подразнит. Выведет из равновесия, заденет за болезненные места, нарушит, по словам Горького, «удобную обстановку» в гнилой душе тех, против кого она направлена. Это полнейший стриптиз. Обличая, осмеивая, повесть пригвоздила к позорному столбу уродливые нравы и глумление над законностью. Юрий Аракчеев показал в своей повести, каким не должен быть оперативник, дознаватель, следователь, прокурор и судья…»

Дальше, как говорится, больше. Многие ЗЕКи нашей колонии написали домой своим родным и близким обязательно достать и прочесть «ПИРАМИДУ».

В городе Иркутске расположена Центральная больница № 1 для ЗЕКов. В Иркутской области всего 45 ЗОН, где содержатся более 100 тысяч заключенных. И вот ЗЕКи нашей колонии, которые госпитализируются в эту больницу, в первую очередь среди ЗЕКов других ЗОН пропагандируют документальный шедевр, имя которому «ПИРАМИДА».

Нет никакого сомнения, что миллионы ЗЕКов, их родные и близкие, уже знают об этой повести, а многим посчастливилось читать ее.

Так что, уважаемый наш писатель, пусть знает Ваша премилая супруга, что vox sequi supremus lex – голос ЗЕКов – высший закон.

Обращает на себя внимание еще одна деталь:

Сегодня мы много говорим о человечности, человеческом факторе. Как можно не читать эту повесть, когда в ней доказано, что кроме «ПРАВ ЧЕЛОВЕКА» существует право человека на сочувствие, на то, что он в самые трудные свои минуты будет знать, что он не одинок.

Вы безоговорочно правы, утверждая о том, что все мы «ходим под БОГОМ», все мы не застрахованы от ударов судьбы. И вот отсюда наша человечность в затрудненных обстоятельствах чужой беды – завтра может настать час нашей беды, и мы сами будем нуждаться в человечности».

Что ж тут скажешь… Комментарии, как говорится, излишни. Электричка подходила к конечной станции. Я убрал письмо в пакет и в свой потертый «дипломат». Убрал как реликвию, как нечто, напомнившее в очередной раз, что… Не знаю, впрочем, как объяснить.

Вспоминается один из моих удивительных снов. Старая квартира, комната в коммуналке… Старый, давно выброшенный трельяж, большое зеркало от которого висит, правда, у меня в квартире и сейчас. Все происходит в прошлом: я сижу в той обшарпанной комнате – студент, сирота, голодный, измученный не помню уж чем именно тогда… И вдруг вижу в зеркале, как сзади ко мне подходит молодая женщина и кладет руку мне на голову… Моя мать давно умерла – когда я был совсем маленьким – и я совсем не помню, как она выглядела, но сейчас, во сне, точно знаю, что это она. Рыдания сотрясают все мое существо, потому что в один миг, сразу, молниеносно вдруг ПОНИМАЮ, что да, она все ЗНАЕТ обо мне, жалеет, помнит, поддержит всегда в трудную минуту, и не надо бояться, ничего не надо бояться, все будет хорошо, вот же, вот – она ВСЕ ЗНАЕТ и ЛЮБИТ… Поразительно, что сон этот был у меня недавно, когда я стал совсем уже взрослым, СТАРШЕ матери, умершей в 31 год от болезни, и я проснулся в слезах и В ПОЛНОЙ УВЕРЕННОСТИ, что то был НЕ СОН.

Читая письмо ОТ ЗАКЛЮЧЕННОГО, я чувствовал нечто похожее, в глазах было мутно от слез, слава Богу, что в электричке мало народу… А ведь письмо написано давно, автор не мог знать, КОГДА я буду его читать и как будет дальше вести себя критика и вообще окружение – вся эта наша «литературная братия»… Почему он так много написал именно об этом и почему попалось оно мне для чтения именно сейчас?