Седьмое:

«Я ненавидела своего следователя 20 лет. Мысленно проигрывала всевозможные способы мести, вплоть до убийства. Как это сделаю практически, я не представляла. Просто мысленно видела его уже убитым. Когда вернулась в Ленинград после реабилитации, то еще 2 года (61-62 гг.) искала его. В милиции мне его адрес не давали, говорили, что все новые работают, старых нет. И вот мне повезло. В детской комнате милиции натолкнулась на старого (лет 60) милиционера-блокадника, который мне дал адрес его работы. Звоню на завод «Красный пролетарий», в отдел кадров. Надо сказать, что и милиционеру, и кадрам я с веселым лицом представилась старым другом Кости Красилова (своего следователя). Кадры дают мне телефон цеха, где он работает бригадиром. В трубке шум цеха. И наконец: «Алё». Надо понять, что у меня ноги подогнулись. Говорю спокойным голосом (смогла же!): «Костя, ты помнишь Валю Кириллову (это моя девичья фамилия)?»

Он: «Да, помню».

– Костя, я вернулась, очень хочу тебя видеть, ты для меня встреча с юностью. Приезжай ко мне.

– А ты не…

– Нет, нет (перебиваю), не думай ничего, я от души. Вот мой адрес… Я жду тебя в воскресенье.

Все это я выпаливаю одним дыханием. Прощаемся. Стою минут 5 обалделая: неужели хватит наглости и придет?

И вот воскресенье. Звонок. Открываю. Он.

– Ну, здравствуй. Какая ты старая!

– И ты не мальчик. Раздевайся, проходи.

Он (улыбается):

– А я вот решил зайти.

– Садись, Костя. Ну, как ты живешь? (Не он, а я спрашиваю теперь).

– Работаю, ты знаешь где. Из милиции меня уволили. Женат. Жена на овощной базе работает. Сыну 16 лет. Ну, а ты как?

– Работаю с детьми. Преподаю музыку, балет. Замужем.

А муж, по нашей договоренности с ним, должен был изображать бессловесного слугу – исполнителя. Говорю мужу – принеси быстренько вина получше. (Магазин рядом.) Через 5 минут появилось вино массандровское, конфеты. Костя открывает бутылку (как дома), наливает, пьет, повеселел. Говорит: ты педагог, подскажи, что мне делать с сыном?

– А что с ним?

– Ворует. Недавно ограбил ларек, еле-еле отбил его по старым связям.

Я (мысленно: господи, дай мне силы выдержать!):

– Костя, ты посади его лет на 5 – выйдет, человеком будет.

Он (отшатнулся от стола):

– Что ты, он же еще ребенок!

– Костя, а мне тоже было 16 лет, когда ты меня посадил.

– Знаешь, я не виноват, – отвечает. – А может ошибся? Я без образования, у меня 7 классов всего. А с армии – прямо в милицию.

Я (провокационно): Костя, о чем ты больше всего жалеешь в своей жизни?

Этим вопросом я искала хоть какую тень раскаяния, благородства, что ли. В общем, чего-то правильного, хорошего в этом человеке. Ответ его – убил во мне ненависть к нему. Такого ненавидеть – слишком высокая честь для него.

Он сказал:

– Жалею об одном: в блокаду все наши брали ох как! Обеспечили и внуков своих. А я, дурак, мало брал.

У меня все оборвалось внутри. Он допил бутылку вина, встал и, протянув по-сельски мне руку, сказал: «Ну, спасибо, рад был тебя повидать. Я пошел».

Я сказала: «Иди, живи дальше, Костя. Руки не подам».

Он молча вышел.

А со мной была жуткая истерика, сказалась выдержка, с которой я держала себя. Потом дико захотелось вымыться всей. Больше я с ним не виделась. И пожалела я о своих думах о мести. Кому мстить-то? Обидно только, сколько же людей пострадало от таких… с 7-летним сельским образованием. 70 лет и все на инфарктах, смертях, расстрелах. А по сути на произволе хамья, подонков.

Долго ли будет то, что называется перестройкой? Горбачев напоминает очень Кирова. Не хочу, чтобы его судьба до конца была кировской. Нет. Но в ЦК люди тоже разные. И каждому хочется быть первым. Есть и грузины, а я их боюсь, хотя чего же теперь-то бояться? Скоро умирать. А все равно боюсь и все.

Если Вы захотите (и если Вам пригодятся эпизоды), я могу письмами кое-что переслать. А вдруг пригодится? Вы же писатель! А?

С огромным уважением. Уже и не жду. В.В.»

Да, новогодние праздники минули. Если бы речь шла только о внимании к ней! На пару дней я бы, конечно, приехал, тем более, что в Ленинграде у меня друзья. Но речь шла о большем. Давно понял я, какой это сосуд, источник, сколь ценен для меня «материал». Да, я читал «Архипелаг» Солженицына и не мыслю, что можно создать еще нечто, хотя бы отчасти приближающееся к гигантскому тому труду, что-то существенное добавить к потрясающему свидетельству автора и еще 228 очевидцев. Но тут другое. Тут – конкретная судьба. Образ, характер. Живая женщина, у которой украли жизнь. Вырезали из календарного срока и все. «Интересная, необычная»? «Зачитываться будут»? Чем же зачитываться? Как убивали, гноили, морили? Духовная сила, оптимизм вдогонку? Но ради чего? Испытания, страдания возвышают, когда они ради цели. А тут какая цель была – выжить? Но ведь умышленно создавался этот ужас. И выживание некоторых ничего не меняло в целом. Машина смерти работала безотказно, и отдельные выжившие ничуть не засоряли ее железного механизма.

Да, конечно – «чтобы не повторилось». Но надо понять, почему случилось. Просто выжить мало. И просто свидетельствовать тоже, хотя и это кое-что.

Хуже другое. Я понимал уже, что наша жизнь – даже теперешняя, даже времен «перестройки» – по сути мало чем отличается от той, ее жизни. Вернее нежизни. Мы бы не знали этого, если бы не с чем сравнивать. Однако нам есть, с чем, особенно теперь, когда распахнулись окна. Конечно, там, в остальном мире, проблем, пожалуй, не меньше. Может быть, даже больше: чем больше свободы, тем больше проблем. Но там человек проявляется, там он живет. Он подчиняется обстоятельствам и природе. Это – естественно, это не вызывает протеста. Мы же вынуждены служить железному механизму и случайным людям, оказавшимся у его рычагов. У нас не живет никто. Ни мы, ни они, руководители, «отцы» наши. Торжествует лишь механизм. Пирамида.

И в конкретной судьбе этой женщины видел я судьбу каждого из нас: ушедшее время, потерянная жизнь, беспомощность. Но – бодрость духа. Попытка вернуть и прожить хоть теперь, несмотря на убожество плоти. «Интересная, необычная…»

Да, она была мне чрезвычайно интересна, неведомая эта «В.В.», но ехать к ней нужно было свободным хотя бы в той степени, какую я мог достичь в рамках своего бытия. Открыться ее судьбе, не обмануть доверия, поддержать в этой ее надежде – хоть так помочь…

Восьмое письмо:

«Может быть, Вы и правы, не надо Вам ко мне приезжать…»

Но я не писал об этом и по телефону не говорил! Я только еще и еще раз просил подождать окончания повести. Для себя давно понял: незаконченное дело закрепощает страшно, лишает трезвости, ясности. Тем более это важно, когда нет гарантии напечатания. Хоть в чем-то не быть игрушкой, а – проявить волю свою! Но она, милая эта женщина, изнывала в затянувшемся ожидании в объятиях еще одной долгой зимы. Да, я был жесток к ней, понимаю. Но ведь ко многим вынужден был быть жестоким! А другие, кто писал мне? А те, кто умолял о немедленной помощи (как будто я мог ее оказать!)?…

«…Я посылаю Вам кое-какие записи своей жизненной «исповеди». Может, сумеете использовать хоть что-то из того, что я «с пятого на десятое» нацарапала. Одно только меня смущает – не покажется ли Вам это ложью. Даю честное слово, что до единой буквы все – честная чистая правда. Имена все подлинные, я ничего не меняла. Как было, так и есть. Если не нужно – уничтожьте. Хорошо? И еще: если все-таки занесет Вас в Ленинград, заезжайте. Всегда рада Вас встретить у себя и принять как самого дорогого человека. За всю мою жизнь я никому о детстве своем не говорила. Стеснялась. Очень хочется, чтобы Вы могли из моей горькой участи сделать что-либо. Чтобы хоть кому-то было лучше от моих испытаний. Я устала Вас ждать. С уваж. В.В.»