Кесарь, подвиги чьи блещут, прославлены,
Царь царей, средь владык высший поистине!
Если б кто захотел с веком твоим сравнить
Век минувший, твое царство — с ушедшими, —
Верь, не могут тебя славой затмить они.
Век златой при тебе снова приходит к нам,
Мир и вера опять, нравственность прежняя,
Жизни вновь чистота вместе с радушием.
Для германцев с тобой вновь величайшая
10 Честь грядет и хвала и, безобразная
Грубость нравов бежит; годы позорные,
Изменившись, блестят среди скиталиц-звезд.[4]
Пляшем мы и поем, и благоденствуем,
И касаемся струн, нам отвечающих.
На чужбине для нас нет недоступного, —
То ль искусством пытать тайны природные
Будем разным, сливать с греческим римское,
Равной мерою все с вящею славою.
Знаньям Рима с тобой слава возвращена,
20 Стал уделом искусств древний опять почет,
В свет выходят опять книга за книгою,
Что создали мужи греки и римляне,
Как и те, кто вблизи нильских живал брегов,
Кто Евфрата владел водами слитыми.[5]
Все открыто теперь небо, и познана
Суша, все, что в краях есть четырех земли,
В свет выходит, — явил это германцев труд,[6]
Научивший письму литер оттиснутых.
При тебе мы поем песни под лиру вновь.
30 Взявши плектры,[7] еще издревле славные,
Мы касаемся вновь звучно-ответных струн.
Так за доблесть почет и по заслугам честь
Пребывает навек блеском украшена,
И всегда средь листвы снова дает ростки.
Это званье взнесли рвеньем до вышних звезд
Греки, также и Рим в этом последовал.
А теперь вот и мы, взяв барбитон[8] идем,
Путь направив за их быстрыми стопами,
Средь холодных небес песни поем свои.
40 Силы дашь мне пока и озарения
И коль примешь мои грубые песни ты,
Украшая виски зеленью лавровой,
Да сочту, что вкусил нектар Олимпа я.