Первою ты мне была, Хазилина, причиной печали

Тем, что девичества цвет не был тобой сохранен.

Пять пятилетий уже мои прирожденные звезды

Мне отсчитали к тому самому зимнему дню,

Дню, когда Феб положил конец февральским календам

И к Ганимеду понес в небе свой пурпурный свет.

Ныне, безбожная, вновь мою любовь ты отвергла,

Ты допускаешь меня гибнуть от страсти к тебе.

Как беспощадно терзал Геркулесу пламенем члены

¹⁰ Плащ, который был Нессовой кровью покрыт,[402]

Сколь нестерпимою был охвачен к Дафне любовью

Феб, когда ей повелел вечные кудри носить, —

Так же ты губишь меня, отвергнув жар потаенный:

Я удален, а тебе милы святые мужи.

Средства надежнее нет к исцеленью любовных недугов,

Кроме как быть вдвоем, соприкасая тела:

Ибо как тягостный зной утоляется свежею влагой,

Лишь навестит Близнецов солнца сияющий круг, —

Так и в любви едва лишь уймется природная жажда —

²⁰ Радостно чувствует дух, как ослабела тоска.

В том, что ты гонишь меня и свирепой мучишь любовью,

Из отошедших кому мог бы я бросить упрек?

Ты презираешь мои не в меру юные годы,

Тело, в котором пока крепости нет для любви

(Ибо как Марс дорожит окрепшими членами мужа,

Так и Венера во всех средние любит года);

Ты упрекаешь за то, что мешали мне страх и стыдливость

Ради Венеры творить первые пробы в любви;

В-третьих же, ты мне в вину вменяешь, что чаще досуги

³⁰ Старым книгам я рад, а не тебе отдавать, —

И потому, что смешны для женщин ученые Музы,

Книги же мерзки любой девушке даже на вид,

Как это свойственно всем красавицам в варварских странах,

Ты не выносишь совсем, грубая женщина, книг.

Нет, не такою была у певца, известного миру,

Лесбия,[403] что и сама ладить умела стихи,

И не такою была у Назона красотка Коринна,[404]

Та, которой поэт мнимое имя нарек.

Многих знает мир и других благородных красавиц,

⁴⁰ В ком вдохновенье нашли столько ученых мужей;

Схожую с ними и я отыщу, скитаясь по свету

Там, где земля широка у алеманских мужей.

Есть у ученых людей, признаюсь, другая забота:

Лагерь Венеры своей грязью Палладе претит, —

Ей милее всходить к светилам звездного неба,

Чтобы Юпитеру там вышнею спутницей быть,

А с высоты нисходя сквозь эфир на блещущих крыльях,

Хочет остаться она чуждой забавам земным

И никогда не грязнит сладострастною похотью члены,

⁵⁰ Мерзкой заразой свое тело не станет пятнать.

Вышний Юпитер, и тот не всегда, спускаясь на землю,

Вел себя так, — но ведь он снова всходил в небеса;

Если же вновь потянет его к земным наслажденьям,

И пожелает он вновь милость Венеры снискать,

Он обернется быком, и пернатым, и прочим обличьем

И под личиной чужой радость познает свою.

Так и мне при скитаньях моих на земле и на море

Дева богиня пошлет много различных утех,

И вдохновеньем дохнет, и рвенье к стихам усугубит:

⁶⁰ Пусть их люди всегда любят и славят и чтут!

Если ж мне будет дано, изменив свой вид, забавляться,

Чтоб возвращался потом к небу возвышенный ум, —

То, как тело и дух в едином содружестве слиты,

Дорог мне лагерь утех той и другой стороны:

Лагерь Венеры мне мил, но милее искусство Паллады,

Мужества более тут, больше стыдливости там.

И, чтобы помнила ты мои в любви пожеланья,

Это двустишье тебе, Хаза, расскажет о них:

«Не пресыщай меня, нет, но изредка дай наслажденье!

Так и жестокостью ты можешь мой дар поощрить».