Эти книги любовных моих стихотворений, написанные мною во время десятилетних скитаний и явившиеся как бы первыми плодами моего грубого и неотесанного дарования, — кому, светлейший король, должен я посвятить и поднести их, как не святейшему твоему величеству и славнейшему твоему Австрийскому дому, который несколько лет назад в лице твоего родителя, божественной памяти Фридриха Третьего, возвысил меня до венца поэтической науки — до державного лавра? С той поры я очень часто думал, как мне выковать нечто достойное почетной награды, полученной мною от Кесаря, дабы мне не носить лишь пустое звание и подобие такого поэта (как это обычно делают многие в наше время) и с помощью твоего родителя и твоего высочества совершить поступки, достойные благодарности потомства. Ты, который в этом году щедро одарил бездомных и клеветою некоторых неучей как бы обесславленных в Германии Муз вместе с двумя математиками[384] корпорацией и постоянным содержанием, дал право мне и преемникам моим в той же корпорации создавать и отличать поэтов, как это было в нашем веке в Риме. Но до сих пор недоставало дарованию моему способностей и сил посвятить тебе какое-нибудь соответствующее твоей высокости завершенное мною поэтическое произведение, и я не знал, как могу я этим воздать за великие твои ко мне благодеяния, — тебе, который наделен такой удачей, счастьем и высочайшим положением в роде людском, и так возвышен, что человек простой, скудного образования и заурядного красноречия не может поднести твоему величию нечто такое, что было бы достойным столь могущественного правителя и императора христианского мира. Однако я наморщил лоб и, забыв всякую совесть (как говорится в пословице), начал думать, что если я не смогу предложить ничего, что было бы равно славе твоего величия, то по крайней мере в моих пустяках, нескладицах, в моих несвязных и неотделанных шутках, которыми любит развлекаться двор, ты бы мог разглядеть мою душу и постоянную почтительность к тебе и к твоему славнейшему Австрийскому дому, и чтобы ты по обыкновению твоему вдохновил меня на нечто большее, — я говорю о «Максимилеиде»[385] и с самого начала благодаря тебе написанной хронике, об этих плодах ночных и дневных моих размышлений.

А теперь, славнейший король, я с ясным челом прошу тебя принять (как ты всегда принимаешь даже менее значительные плоды моих занятий) четыре книги моих любовных стихотворений, в которых заключаются четыре стороны моей — нет, твоей! — Германии, меж которыми она замкнута вместе с соседями, племенами, народами и царствами, — как и ее внутренняя часть по славной реке Эльбе, чьими обоими берегами в роскошных дворцах, набросав огромные глыбы в ее русло, широко и далеко владеет герцог Саксонский Фридрих, курфюрст Римской империи, величайший друг моих Муз и занятий. Река эта некогда вовсе не была известна римлянам, а теперь по счастливому обороту небесных светил она как бы в середине тела твоей империи процветает и пользуется равной славой с твоими Дунаем и Рейном, и Роной, наряду с Тахо, Дуэро и Тибром. Кроме того, в этих моих книгах о любви ты найдешь нечто о положении и расположении Земли и Неба нашего по науке, в которой ты, как второй Юлий Цезарь, Адриан или Альфонс, знаешь толк и удивительно умеешь ею наслаждаться. Ты найдешь также описанные мною времена года и изменения Неба под главными его знаками, и устройство его, и как уготовала природа в людях душевный склад и дарования, соответствующие их Небу и Земле; стало быть, здесь ты увидишь и души людей и их тела, нарисованные и изображенные соответственно с четырьмя кругами возрастов и по седьмицам, как учат пифагорейцы. Прибавь также и то, что достойно упоминания в Германии, как-то: реки, горы, озера, рощи, болота и пустоши, а также примечательнейшие города, семь архиепископств, родные места ученых мужей (впрочем, не всех), умерших и здравствующих поныне, а при случае — поступки и деяния королей и императоров, твоих предшественников, и даже новейшие, в нашем веке и столетии веденные и отраженные тобой и другими нашими знаменитыми полководцами войны в Германии, как например, на севере Брутенская и потом Датская и Шведская[386], а на юге весьма победоносно веденная Сигизмундом, двоюродным братом твоим, Венетская, тобою же самим — Бургундская и Гельветская, на востоке же Паннонская за полученную тобою Австрию, и на западе Сугамбрская война и Галльская, которая вот уже затихает с установлением мира.

Я вынужден это тебе сказать заранее, славнейший король, чтобы предвосхитить возможность оговоров со стороны тех людей, одержимых некоей неистребимой ненавистью к моим занятиям (ибо им неведома наука поэзии), которые говорят, будто все писания поэтов — это вздор, это слабость и испорченность духа и прямо-таки скопление всяческих нечистот, — и они публично в священных храмах повсюду призывают ненавидеть нас и облыжно обзывают почитателей и писателей этой высочайшей и божественной науки наставниками позорных дел и учителями всяческих пороков, так что в их глазах нет ничего бесстыднее и противнее нашей христианской вере, чем читать и слушать поэтов. До такой степени у этих ленивых шершней и трутней, старых врагов греческих и римских наук, эти уважаемые мудрейшими императорами занятия древними науками ненавидимы, презираемы и попираемы, что их изъязвленные утробы и гноящиеся спины я вырезал бы (как говорит Цицерон) до живого места, чтобы выпустить этот гной и копящийся яд, — если бы поэтика не была уже столько раз защищена святейшими и ученейшими мужами нашего века и если бы презираемые этими невеждами Музы не нашли в тебе восстановителя, защитника и общего отца. О достойный король, который для нас вместе с Римской империей, как второй Цезарь Август, восстанавливаешь древние искусства — римскую и греческую словесность! Но я сдерживаюсь, чтобы не писать больше против этих шутов, так как я знаю, что во всех делах и особенно в человеческих занятиях внезапная перемена тягостна природе и людям, так что нужно дать какое-то время, что много значит и в природе и при перемене людских занятий: в течение этого времени, пока они шумят, возвышаются выдающиеся дарованиями наши молодые люди, а те, кого они до сих пор (говорю по опыту!) уводили пустыми словами и пустыми делами от истинной философии и от красноречия, теперь по твоему приказу и решению, славный король, вновь воодушевятся и возвратятся к прежним занятиям.

Эти молодые и благородные люди, как я думаю, менее всего должны быть отвращаемы от чтения любовных стихов (как иные советуют). Ибо поскольку среди человеческих чувств самое нежное, самое естественное и самое сильное — чувство любви, и молодым людям оно дает много разного опыта в изобретательности, упражнении и пробах ума, — кто не позволил бы, чтобы они развлекались и забавлялись честною любовью, к которой нас природа и зовет и побуждает; кто не согласится читать и слушать о любви для возбуждения душевных сил и для тайных, почти божественных в любви мыслей? Я имею в виду честную любовь, благодаря которой небо, земля и все на земле в некоем постоянном расположении и молчаливом согласии желает смешаться, соединиться и сочетаться браком. А что касается той постыдной и грязной любви, которая присуща скотам и всем животным, а в человеке с дурными страстями бывает еще страшнее, то к ней у молодых людей должно быть другое отношение. Кто одинаково поколеблется испытать и то и другое? Ибо иначе как знать, чему надо следовать в одном и чего избегать в другом? Поэтому о силе и бессилии той и другой любви не было никогда написано поэтами лучше, чем в прелестной сказке Луция Апулея и в известных XV книгах Овидия о превращениях, в которых вышний поэт, начав с божественной любви творца к творению, спел и о том, как возникшее из этого Небо, Земля и все части Вселенной, смешанные в Хаосе, разъединились и связались согласным союзом, сплетясь узами и оковами любви.

Эта любовь, которую как огонь, воду, пар или воздух философы называют началом природы, мы называем всеблагим и величайшим Господом, который создал человека из комьев земли и из грязи и дал силу и достоинство любви человеку и всем живущим на свете живым существам, даже растениям и семенам и некоторым неодушевленным вещам, т. е. самоцветам, камням, даже краскам, чтобы они неким природным сродством и тайной приязнью и согласием стремились соединиться и радовались соединению. В человеке же, который был самой большой частью столь великого творения, Бог пожелал, чтобы обреталась большая часть любви. И он повелел, чтобы власть любви по отношению к ним была такова, чтобы одних она делала бы твердыми, как камень и лед, а других расточала в льющиеся волны. Что мне сказать о тех, кто стал крепостью деревьев, о стволах, корнях и травах, твердых и прикованных к земле? Что сказать о тех, что приняли образы животных, зверей, скота, рыб, или оделись птичьими перьями, так что одни, склоненные, преодолевают землю, а другие с помощью порывистых быстрых крыльев или когтей, покрытых плавательной перепонкой, переплывают воздух и воды? Что может быть удивительнее союза душ и умов, которых любовь каким-то неизреченным смешением увлекает и соединяет в одну сущность, что греки называют μεταψυχή, т. е. взаимным обменом душ, так что два тела думают и верят, что они живут одною жизнью и что одна душа живет и дышит вместе с другой, и если одну уносит смерть, то другая как бы следует за частью своей, как совсем недавно случилось в Регенсбурге?

Если бы я захотел все эти сказки из Луция и Овидия истолковать применительно к любовной страсти и природе наших душ, мне недостало бы ни месячного оборота луны, ни годового оборота солнца. Весь мир (там, где мы его видим во всей красе) любовью рожден и завершен и пребудет назначенное Творцом своим время. Любовью города и государства начинались, стоят и будут укрепляться. Союз Неба и Земли в их взаимной любви таков, что поэты придумали браки богов и богинь, (которые Аристотель называет активными и пассивными силами). Ибо ούκουν αεί πολλά ψεύδονται αοιδοί, не всегда много лгут певцы. Среди этих сил, пишет Аристотель, есть некое тайное влечение, которое он назвал лишенностью и положил третьим началом природы. Отсюда эти частые о любви в человеческих пирушках, собраниях и сообществах беседы, отсюда эти шутки и остроты, анекдоты и прибаутки и россказни о различных удивительных случаях в любви, отсюда эти свадебные и брачные песни, отсюда это согласие голосов и гармония музыкальных инструментов. Что припомню о военных играх, плясках, хороводах, тайных знаках и встречах взглядов, — все ведет к тому, чтобы стать приманкою и началом любви, благодаря чему создается некая общность духов и душ.

Потому и неудивительно, если в этом сильнейшем природном чувстве некоторые начинают терять рассудок и сходят с ума. Ибо худшее всегда, говорят, соединено с лучшим, и из одного и того же цветка пчела высасывает и собирает мед, а паук — яд. Я хотел бы, чтобы это было сказано для наших жаб египетских, которым я предлагаю почитать священные книги и весь hummas, πεντάτευχον, т. е. Пятикнижие Моисеево, где мы читаем, что вся земля наполнена и разделена между народами благодаря распространению любви. А что пишут и поют удивительные истории èsrîm w^eârbàh Sir hasîrîm ester rüt m^elachîm jüdît, т. e. 24 священных книги, Песнь песней, Эсфирь, Руфь, Царств, Юдифь, как не безумие и немощь нездоровой любви и страсти слепого сердца, которые заставили Давида и Соломона вовсе забыть о себе и своем достоинстве. Было бы долго мне вслед лучшим и надежнейшим историкам перечислять царей и мудрейших мужей Азии, Африки и Европы, — каким образом любовь завлекла их и опутала в свои сети. Итак, пусть удалятся эти крикуны и позволят нам писать, слушать, читать о любви; пусть они с божественным Иеронимом против Иовиана восхваляют безбрачие, а нам позволят читать «Шир-Гаширим», и пусть они знают, что мы следуем природе, когда пишем, как все живущее желает и стремится расплодиться и тем самым причаститься вечности, что в высшей степени божественно. Пусть живут по своему обычаю те, кто себя приговорили к целомудрию, бедности и священнослужительству, оскопив себя ради Христа. Мы же будем из числа тех, о которых греческая пословица говорит: Φιλήσει δ σοφός καί δυσθανατήσει ό άφραδής; т. е.: «Мудрый будет любить, глупый же мучиться»; и опять же в Священном писании: «Поэтому пусть оставит человек отца и мать свою и прилепится» и т. д.

Итак, светлейший король, кто-нибудь из этих болтунов еще будет порицать и обвинять меня в том, что я писал о любви (без которой их самих не было бы среди смертных) и издал четыре книги под защитой и покровительством твоего имени, в которых я, кроме того, отвращаю юношей, весьма склонных к этому самому чувству (ибо «путь указует природа сама»), от обманов и от коварных ласк дурных женщин, и учу остерегаться сближения (как часто напоминает мудрец) и общения с блудницами, отпугивая их примером тех, кто из-за гнусной любви доведены были до величайших бедствий, нищеты, извращения ума и рассудка, величайших несчастий и убийств и бесконечно многого в этом роде, что способствует этому властнейшему чувству. Те, которые прочтут или услышат эти мои стихи, пусть учатся, мечтатели, жить и держать себя в границах скромности и воздержности. Ведь эта страсть, если кто ей даст пищу или введет в обычай, не знает ни меры, ни разума. Но, может быть, меня опять призовут к суду эти мошенники и будут обвинять меня, будто я рассеваю что-то нескромное, постыдное и грязное, какие-то щекочущие и возбуждающие стихи, которые оскверняют и опьяняют чистый слух невинных юношей? Признаемся все же благородно и ответим им не иначе, как в своем Предисловии наша саксонская поэтесса Гросвита своим хулителям: «Пишущий о любви должен сочинять не только слова, но также поступки и мысли тех, которые испытывают это чувство», и это согласуется с поэтикой и не чуждо течению любви. Поэтому поскольку они читали книгу Иова и Соломонову qöhelset, которая называется «О мудрости», то пусть они знают (как пишет толкователь в изложении этой книги), что те не всегда говорили своими устами, но иногда устами глупцов, и это сделано искусно и преднамеренно, чтобы разумный читатель узнал бы слова и мысли и умного и глупого, — что и я вслед за ними довольно часто делал в элегиях. Так что если они вообще отказывались быть до сих пор честными судьями в моих делах, то пусть они, пожалуйста, примут в качестве платежа среди моих игривых стихотворений (которых здесь не так уж много, да и то сам предмет того требовал) приведенные мною места из философии — из величайших платоников, пифагорейцев, перипатетиков и даже Эпикура, которого нравственнейший Сенека повсюду хвалит и приводит в своих книгах; и что это мною сделано так затем, чтобы повествование о любви не было сомнительным, пустым, бесполезным, бесплодным и не было скупым, постным и сухим; пусть, как в сказках, читатели весело смеются, смешав серьезное с шуткой, и пусть, как на пирах, наслаждаются разнообразием предметов.

Прими же, король мой Цезарь Август Максимилиан, этот плод моих десятилетних бессонниц, в котором ты узришь нашу Германию как бы на маленькой карте, — и ее четыре стороны, и истоки и устья наших славных рек, и сколькими тысячами русел они текут к морям, и насколько наша Германия распространяется в стороны Италии, Галлии, Паннонии, Дакии и Сарматии — благодаря твоей, славный король, и прежних германцев доблести и военной славе. Прими также новое и всеобщее описание Германии в нынешнем ее состоянии, написанное эпическим стихом. Сверх того, прими описание происхождения, расположения, установлений, нравов и красот именитейшего Нюрнберга, который ныне является имперским городом, — каковую книгу вместе с житием божественного Себальда, покровителя этого города, посвященную Нюрнбергскому сенату, я приготовил к печати совместно с этими моими книгами о любви, чтобы Герцинский лес, столь широко и далеко простирающийся по Германии, и его племена и города, и все, что об этих племенах и местах вмещено в слова, употребленные у знаменитых писателей, стало понятно людям, которые этими вещами занимаются, и чтобы они воочию представляли писаную картину этого леса, достопамятного в целом мире ради его величины. Сверх того прими «Дианино действо» и панегирики в честь корпорации, учрежденной для поэтов и математиков. Пусть иные хвалятся, что они объехали и увидели Галлии, Испании, и обе Сарматии, и Паннонию, и даже заморские земли. Я же считаю, что не меньшей славы достоин германец, приверженный к философии, который видел и наблюдал пределы и рубежи своего отечества и языка и различные в разных его племенах обычаи, законы, наречия, святыни, уклады, душевные чувства и даже облик и телосложение. И все, что в прославленной Германии, которая в руках у тебя, мною охвачено с помощью наших германских божеств и при защите и поддержке твоего прославленного величества, я изложу в четырех книгах в картинах отдельных племен.

Будь же здоров, король и Цезарь Август, достойнейший судия и правитель Римской империи и наша всегдашняя краса и защита!

Послано сие из Нюрнберга, ученого нашего прибежища, а писано в доме Вилибальда Пиркхаймера, патриция и сенатора, мужа высокообразованного и в обоих языках, латинском и греческом, весьма ученого. Остальные же части моего тебе панегирика ты вскоре получишь в предисловиях к книгам моих од и ста эпиграмм.