Когда Розина во свои объятия

Меня звала чрез верного служителя,

Чтобы развеять вешнее томление

В душе поэта, омраченной праздностью, —

То думал я и впрямь обнять цветущую,

Росой весенней розу орошенную

Под нежным вздохом веянья небесного —

Такую, как по долам зеленеющим

Тысячецветной рассыпает россыпью

¹⁰ Зефир, лелея звезды лепестковые,

Клонимые в росе под легкой поступью

Венеры с Купидоном и Харитами.

Такую мнил я розу сжать в объятиях,

Чтобы развеять вешнее томление,

Но ах, напрасно, ибо речи льстивые

Мне обернулись ночью многотягостной.

Она, взошед со мной на ложе жалкое,

Обвив мне плечи длинными объятьями,

²⁰ К губам губами прикасаясь с ласкою

И с языком язык сплетая жалящий, —

Она, бесстыдная, она, продажная,

Поганая, похабная, паршивая,

Подстарая, беззадая, нечистая,

Уродливая, мерзкая, отвратная,

Она средь ночи трижды и четырежды,

Подсаживаясь к чаше при светильнике,

Вином разогревала похоть стылую, —

Она, на людных празднествах привыкшая

³⁰ Мужских стволов до тысячи и более

В день облуплять, не разбирая разницы,

Кто мирянин, кто поп, а кто обрезанный,

Но всех топя в своем болоте гнилостном.

Такое я поял себе чудовище,

Циклопам сицилийским равномочное,

Чей смрадный рот дышал срамной клоакою,

Чей жесткий зад казался древесиною

И чья утроба, колкая, как рыбина,

Меня терзала, истирая складками,

⁴⁰ Как будто в бычьем травоядном потрохе.

Мой милый Гракх, красивых слов лелеятель,

Не попадись, смотри, подобной хищнице!