Капризный Купидон в груди моей огонь

коварно разжигает,

Прекрасный образ той, что отняла покой,

упорно мне являет,

Любимой имя мне, как стражник на стене,

он громко повторяет.

Расстаться не могу и в сердце берегу

я каждый взгляд и слово,

Их на лету ловлю и вспоминать люблю,

что ни мгновенье, снова,

Так поле в летний зной насытиться водой

без устали готово.

И надо ль говорить: другим любовь дарить

смогу теперь едва ли.

Ведь стрелы глаз ее, как острое копье,

мне в грудь давно попали,

Те раны, знаю я, источник для меня

и счастья, и печали.

Сильней всего гнетет меня среди забот,

что встречи наши редки.

Коль нет ее со мной, мне и простор степной

теснее мрачной клетки.

А коль увижу я, поет душа моя,

как соловей на ветке.

Туда меня влечет, где милая живет,

оттуда жду письма я.

А получив письмо, воспряну от него,

как сад под солнцем мая,

Как пленник, что в тюрьме решетку на окне

в конце концов сломает.

И потому еще я вечный раб ее,

что, пусть того не зная,

Она меня спасла от страсти, что жила

в душе, меня терзая,

Былая та любовь не возвратится вновь,

как лихорадка злая.

Недавно, как намек, она свой перстенек

в подарок мне прислала.

Искрящимся огнем горят, горят на нем

алмазных два кристалла:

В них — надо ль говорить? — судьбы я вижу нить,

что с нею нас связала.

Ах, нежный этот знак я мог понять лишь так,

лишь так, и не иначе;

И ей в ответ послал все то, чем обладал

и дорожил тем паче:

Все, что в душе таю: и жизнь, и смерть мою,

и дерзость, и удачу.

Прими же этот дар и усмири пожар,

что сердце мне сжигает!

О, нежностью своей огонь в груди моей

залей, меня спасая,

Чертогом стань моим, что в стуже долгих зим

любовью согревает.

Забуду беды я и радость бытия

изведаю сторицей,

И буду как цветок, когда подходит срок,

цвести и веселиться,

Как птица, воспарю и в песне воспою

ту, что ночами снится.