О, Юлия, просты мои слова: лишь ты

любовь до днесь и мука.

О, Юлия, не жаль, что я познал печаль

и радость — всё наука!

Ты, Юлия, одна мне Богом суждена —

жизнь будет в том порука!

Я слышу глас речей владычицы моей —

рекла сама любовь!

Взгляд бросит мне вдогон — и сразу дух смущён —

тот взгляд — сама любовь!

Ты безмятежно спишь — я воздыхаю лишь —

почиет так любовь!

Она — как свет в окне, лекарством стала мне,

звездою путеводной;

Не жду иных услад, она — тенистый сад,

больной душе угодный.

Люблю! И одному утехи ни к чему,

мир без неё бесплодный.

Когда она поёт, смеётся, ест и пьёт,

сбирает вкруг подруг,

Ступает, ждёт письма, я знаю: к нам сама

любовь нисходит вдруг.

И заключу вконец: с колчаном сорванец

ей первым стал из слуг.

О, кто сыскал в раю божественну мою,

чей лик свежее роз?

Ужель с Олимпа взят прелестницы наряд? —

у всех в устах вопрос.

А если вдруг в ночи златятся нам лучи —

то блеск её волос.

Вот в танце пролетя, резвяся и шутя,

свой стан не колыхая,

Она скользит вперёд — так лодочку несёт

течение Дуная.

Как произнесть вослед, что ей соперниц нет,

достойных слов не зная?

Взмахнуть довольно ей лишь юбкою своей —

вновь чувства млеют: верь!

Но участь дурака мне больше не сладка,

и горько мне теперь,

Когда я сознаю, сколь много в жизнь мою

мук входит и потерь.

Да! Мой удел таков, хотя утешных слов

у мудрецов хватает.

В аду есть грешник. Он к страданью осуждён,

и коршун прилетает,

Чтоб сердце расклевать ему. Оно ж опять

назавтра закрывает!

Я так с ума сойду, страдаю, как в аду

от боли и тоски.

Все муки тут как тут и коршуном клюют,

рвут сердце на куски.

Но шлёт она привет — от ран пропал и след,

хоть раны глубоки.

Довольно. Отблеск царств не стоит всех мытарств,

что в жизни мне дороже?

Любовь сладка, мила, добра и весела,

и милостива тоже.

А Юлия всегда жестока, зла, горда.

Они, увы, несхожи!