«С чего так бледен ты?» — спросил меня мой друг.
Я с грустью отвечал: «Из-за любовных мук.
Всему причиною Амура меткий лук».
«Кто породил тебя?» — он вопросил тогда.
«Любовь, — я отвечал, — да горькая беда.
А нянькою моей тоска была всегда».
Еще спросил меня: «Где проживаешь ты?»
«Мой дом, — я отвечал, — обитель маеты,
А хлеб насущный мой — бесплодные мечты,
Да недоступная краса, да злой обман,
Да из пустых надежд мучительный туман,
А речь безумие поймало на аркан».
«Каков, — промолвил он, — любимый твой наряд?»
«Он у меня один — и в зной, и в дождь, и в хлад:
Терпение и боль — вот все, чем я богат».
«Открой, как ты живешь?» — наперсник мой спросил.
«Как тот, — ответил я, — кто Юлии не мил».
«Чего желаешь ты?» — «Чтоб гнев ее остыл».
«Всегда ль столь грустен ты?» — он вопросил опять.
«Всегда, — признался я, — возможно ль не страдать,
Когда любовь моя ей стала докучать».
Вот так с наперсником своим наедине
Я собеседовал, надеясь в глубине,
Что Юлия еще изменится ко мне.
Амур — невинное дитя... Какая ложь
В изображении таком — отнюдь не схож
С ребенком тот, кто сам вельможней всех вельмож.
Пред ним склоняются, что там ни говори,
Глухим огнем его палимы изнутри,
Трибуны, витязи и самые цари.
Наречь его слепцом решится лишь глупец,
Вовек не перечесть пронзенных им сердец.
Едва ль стрелок такой воистину слепец.
Немало знаю я его невольных слуг.
Разит без промаха его коварный лук.
О нет! Амур не слеп! Он зорче всех вокруг!
Крылатым же, я мню, он не был отродясь.
Давно в груди моей лежит он, развалясь.
Мой дух его огнем горит, воспламенясь.
И обнажен едва ль, кто может все отнять,
И нищ навряд ли тот, кто дарит благодать,
Кто с гордецом суров, а с добрым щедр, как мать...
Здесь голос Юлии труды мои прервал:
«Что воспеваешь ты?» «Любовь», — я отвечал.
«Ах, стало быть, меня?!» — и взор ее сиял...
Так в нескольких строфах Амура очертя.
Ответил я тому, кто думал не шутя,
Что грозный бог любви — невинное дитя.