Не ангел ли с небес спустился и исчез,

проплыв неслышно мимо?

А, может, лик земной возник передо мной

с чертами серафима?

«Узнаю!» — я решил и следом поспешил,

больной неизлечимо.

В ответ на мой порыв, лицо полузакрыв,

она взглянула хмуро.

Темнее, чем гроза, становятся глаза

по прихоти Амура.

И робко, как чужой, пред грозной госпожой

я отступил понуро.

Но разве не о ней я слышал столько дней

от ласковой Венеры?

О ней у милых ног хитрец, ее сынок,

болтал, не зная меры.

«Служанку прогони, и радости одни

Твой день заполнят серый!»

Послушай, Гименей, я жалок рядом с ней,

богиней безымянной!

Я только человек и не прельщусь вовек

охотницей Дианой.

Да, я ее люблю, но об одном молю:

избавь от страсти странной.

Ах, как она мила, умна и весела, —

в ней чувство верховодит!

С достоинством каким она к делам мирским

божественно нисходит.

Ваятеля резец в ней должный образец

для мрамора находит.

Бродяжью жизнь в тоске, от милой вдалеке,

я не считал бы трудной,

Когда бы в скорбный час, не видя дивных глаз,

мог слышать голос чудный.

Что плоть? — ничтожный прах! Из сердца изгнан страх

любовью безрассудной.

Я с недругами бьюсь, я смерти не боюсь,

а сердце все трепещет:

Трепещет перед той, что чудной красотой,

не утешая, блещет.

Молю, не уходи! В безрадостной груди

печаль, как море, плещет.

Из дома вышел я, и Юлия моя

попалась мне навстречу.

На миг сдержал я шаг, не понимая, как

я ангела привечу:

Доверья нет словам, небесным существам

я не противоречу.