Сильва, безвидный хаос являя собою в то время,
в недрах своих уж несла начальных вещей мешанину[161].
Глядя на это, с мольбой явилась пред Богом Природа,
вглубь проникает Ума[162] ее слово: «О Боже, прообраз
жизни живущей и Ум, первенец Божий, твердыня
правды и промысла, будь мне настоящей Минервой[163].
Если превыше моих ощущений могу воспарить я,
чудится мне, что придать подобает материи образ
более нежный и снять с нее это косное бремя.
10 Если ж согласья не дашь, я свои помышленья оставлю.
Бог по природе своей доброты высочайшей исполнен;
щедрый даритель, лишен он зависти низкой порывов,
лучшую форму всему придать несомненно захочет,
ровно насколько вещей тому соответствует сущность:
мастер творенье свое никогда унижать ведь не будет.
Так что ты хмуриться брось и, нелепые скинув оковы
с Сильвы, в прекрасный наряд облачи уж ее поскорее, —
в этом ведь, помнится мне, замысел твой сокровенный?
Масса застылая, мрак, хаос враждебный и косный,
гулко звенящая хмарь, пестрая жизни личина
20 бурю покоем, сорняк — оралом, уродство — красою
хочет сменить: опостылел ей прежний ее беспорядок!
Просит у чисел руки, жаждет цепей музыкальных.
Войны и распри в родне зачем же тревожат основы
мира, от века самой учрежденные первопричиной?
Всуе несется куда поток, сам себе преграждая
путь? А стихии к чему суетятся, не зная покоя?
Сферу саму сотрясать ударами будет доколе?
Прок в первородстве какой Сильве, праматери нашей,
коль утопает во тьме она и без света страдает,
30 коль совершенства достичь пока не дано ей, и даже
видом ужасным своим Творцу отвращенье внушает?
Иле с потомством своим припадает к подножию трона,
смело бросает упрек тебе, что, главой уж седая,
век, предназначенный ей, в простых коротает лохмотьях.
Что ж удивляться тому, что снова родиться желает
Сильва, старейшая из вещей, в красоту облачившись.
Почесть ее обошла, благодарность никто не изъявит
той, что начатки всего носила в просторной утробе.
40 Жалобно космос-дитя плачет в своей колыбели:
просит и он наградить его одеяньем достойным.
Слезы его говорят, что хочет младенец оставить
Сильвино лоно и грудь кормящую боле не ищет.
Вот пред тобою стоят элементы: все требуют форму,
труд и задачу, чтоб всяк причиной явлений достойной
выступить мог[164]. Все хотят, чтобы им указали, стремиться
в место какое должны они в гармоничном согласье:
выше — огню, вниз — земле, влага и воздух — меж ними[165].
Что же их в кучу метет, без толку и смысла бросает?
Сильве, конечно, под стать безумное это круженье,
50 вечная битва с собой давно для нее не в новинку.
Мир и порядок, закон и любовь ей не ведомы вовсе.
Можно ль невежде такой божьим назваться твореньем?
— Разве Фортуны слепой шуткою злой и коварной[166]:
глянь, ведь с высоких небес поддержки ей вряд ли дождаться.
Разум светлейший, позволь мне сказать: ты, конечно, прекрасен,
только в чертоге пустом всем Сильва меж тем управляет,
сам ты, признаюсь, на вид дряхлого старца не краше.
Что же, навечно, ответь, Сильва с Нуждой обручилась[167]?
Нет, наступил ей черед красоте уступить свое место.
60 Длань подними, раздроби глыбу, раскрой в ней все части,
место достойное дай, — да будет порядок им в радость!
Косное сдвинь, суете удила натяни, прибавь блеска,
форму созижди, и пусть о творце повествует творенье!
Голос за мир подала я, Природа, теперь умолкаю,
если рожденье вещей и мира увидеть сподоблюсь.
Что же еще мне сказать? Поучать не пристало Минерву».
1. Природа умолкла. Подняв глаза на просительницу, просветлевший лицом Разум заговорил словно из самых глубин сердца: «Верно, Природа, блаженный плод чрева моего[168], ты не вырождаешься, не забываешь о своем высоком происхождении, дитя Промысла, неустанно радеешь ты о мире и вещах. Я же — Разум, глубочайший божественный разум, порожденный первой Сущностью из самой себя, словно второе я, не во времени, но в совечной ей бесконечности, я — Разум, знание и посредник божественной воли в устроении вещей, исполняю собственным почином то, что велит мне она. Без согласия Бога, пока Он не вынесет решения об устройстве вещей, бессмысленно спешить давать им бытие: рождение их сначала празднуется в божественном уме, затем уже осуществляется. Поэтому твой замысел об устроении мира, святой и блаженный, подкрепленный вышним советом, не свершить было до срока, утвержденного высшими законами. Несокрушимые узы строгой и непреложной необходимости препятствовали тому, чтобы взыскуемая тобой красота была дарована миру. Теперь же, поскольку ты молишь, молишь вовремя, поскольку и причины поспешествуют, желания твои исполнятся.
2. Сейчас Иле в двойственном положении, колеблется между добром и злом, однако, хотя зло в ней преобладает, она скорее склонна к соглашению. Я вижу, что ее дикую[169] злобу полностью не избыть: закоренелый, к тому же врожденный порок неохотно оставляет насиженное место. Но чтобы не навредила она моему творению и установленным мною порядкам, я в значительной степени искореню в Сильве зло и грубость ее исправлю. Буйную массу, сотрясаемую порожденным хаосом беспокойным движением, я умиротворю, и она обретет для размеренного хода подобающие границы. Я придам Сильве форму, в ней она расцветет и перестанет наводить страх своим неуклюжим видом. Я даровал ей бытие, да укрепится к лучшему: мир я свяжу дружбой, стихии — порядком. Неприятно мне, что вещи рождаются в нужде: пусть придет ей на смену благообразие, пусть освободит от всякого недостатка материальное бытие. Пора взяться за обещанное дело, ведь тот, кто медлит, мучает ждущего, а тебе, Природа, за твою изобретательность и за верность твоих устремлений, быть мне спутницей и соратницей».
3. Природа стояла, вся превратившись в слух. Сладко ей было слушать речь, словно сотканную из ее собственных желаний. Поняв, что чаяния ее исполняются, Природа пала к ногам Промысла, возрадовавшись душою и ликом.
4. Иле была древнейшим ликом Природы, неустанно рождающей утробой, первоосновой форм, материей тел, фундаментом бытия. Эта сила, не ведавшая никаких преград, с самого начала распространялась настолько широко, насколько это требовалось для всей совокупности вещей. То, что материя, основа вечности вещей, пронизана их многочисленными и различными качествами, конечно, привело к беспорядку в ее устроении, колеблемому всевозможными вмешательствами природных явлений. Частый и непрестанный контакт с природными явлениями расшатал ее устои и лишил покоя. Те, кто покидали ее, просто освобождали место для вновь прибывших.
5. Нет Иле покоя, не припомнит, могла ли она вообще когда-нибудь отдохнуть от постоянного порождения новых творений или перерождения исчезнувших. Подверженные вечным изменениям состояния, качеств и формы, не надеясь на четкое определение, все они уходят в безвестности, в случайных нарядах, а то, что постоянно меняется, заимствуя чужое, не получает и собственного облика.
6. Правда, свобода случайного движения ограничена неким договором: смятенная материя должна опереться на твердыню стихий, как бы врасти в них четырьмя корнями. Тогда Сильве легче терпеть, когда ее тянут во все стороны бесконечные сущности, качества и количества. Явив свои способности к порождению всяческих вещей, природа оказалась в равной мере склонной и ко злу. Эта застарелая тяга примостилась уже в ее колыбели и не запросто оставит родовое гнездо: внутри этой массы враждующие между собой зародыши вещей нападали друг на друга, — ледяные против огненных, летучие против недвижных, — взламывая самую сущность материи.
7. Чтобы должным образом взяться за искоренение недуга, божественный Промысл осмотрелся, собрался с силами, воззвал к врожденным способностям. Поскольку ему показалось разумным начать с объединения противоположностей, смягчения разногласий и усмирения мятежников, он разделил скрепленное между собой, упорядочил смешения, украсил ущербное, издал законы, укротил вольницу[170]. Грубые, бесчинствующие, косные материи он обуздал силами, соединил узами, подчинил числам[171]. Благодаря примиряющим узам дружбы, родившимся в глубинах божественного Промысла, прежняя дикая суровость сменилась дружелюбием, врожденная воинственность — миролюбием.
8. Как только эта первоначальная древняя суровость была преодолена, материя, направляемая Промыслом в желаемое русло, проявила должную податливость. Полностью искоренив присущую Сильве грубость, Промысл обратил взор к вечным идеям и по подобию их дал новый облик вещам. Иле, издревле ослепленная тьмой, обрела новый облик — идей достойное воплощение. Когда же мать родов отворила рождающую утробу и лоно изобильное, из него и внутри него началось возникновение сущностей, рождение элементов.
9. Вначале из бурлящей мешанины изошла огненная сила и буйным пламенем разогнала первородную мглу. За ней появилась земля, не легкостью и светом славная, но надежной тучностью твердая — ведь ей суждено было принимать в себя останки собственных плодов после завершения их жизненного круга. Настал черед прозрачной текучей воды: ее гладкая неуловимая гладь, ежели раздразнит ее тень, отвечает отраженными образами. Наконец врывается поток воздуха, легкого и переменчивого: то подчиняется он тьме, то, напитавшись светом, сверкает, а под действием жара и холода густеет или растворяется. Каждый занял то жилище, которое подсказывали ему свойства материи: земля утвердилась внизу, огонь засверкал в высях, воздух, вода расположились в середине.
10. Эти неразрывные узы возникли для того, чтобы благодаря этому мирному дару смежные стихии наладили между собой дружные и добросердечные отношения. Очень легкий и вспыльчивый огонь мог бы потревожить установившиеся связи, если бы ему не противустали в родственном союзе поклявшиеся помогать друг другу вода и воздух. Сушь заградила путь влаге, тяжесть упредила легкость. От близости вод расцвела изначально сухая земля и поддерживается дыханием воздуха, чтобы не опуститься ниже должного под тяжестью тел. Таким образом, никакие различия не могли внести разлад в этот строй, где все различия оказались в согласии. Противоречивое и несогласное множество, будто сложив оружие, вступило в мирное единение.
11. Разум посмотрел на первые результаты своего труда, понял, что все они хороши и будут приятны взгляду Бога[172]. Отделка их породила красоту, упорядочивание — равномерность, материя — крепость, части — полноту. И, конечно, все эти составляющие должны были слиться в нечто совершенное и цельное, ведь огонь, земля и другие стихии всей своей силой, всей сутью своей стремились к полному и окончательному совершенству. Любая самая малая частичка их, оказавшись в процессе творения за пределами материального целого, могла бы нанести ущерб возникавшему мирозданию: подобные инородные тела стали бы беспокоить его своими нападениями. Так и ныне бестолковое племя людей[173], лишенное гармоничного сочетания стихий, живет в постоянном страхе перед внешними напастями. Ведь некий внешний жар, столкнувшись с жаром естественным, нарушает мир, и тогда прежде покойное несет с собой гибель. Потому-то и решено было в вышних отсечь и уничтожить в корне все, что могло бы в дальнейшем уязвить космос, нарушить его целость или помешать его действиям.
12. Предприняв должное относительно материи, когда структура стихий утвердилась, красота творения обрела изящество, а связи ее стали настоящим чудом, Разум оставил Сильву и принялся за создание Души.
13. Источник света, питомник жизни, благо от блага, полнота божественного знания назывался разумом Всевышнего. Это ум высшего и сверхвеликого[174] Бога, из божественности его родилась Природа, а в ней — образы живой жизни, вечные понятия, умопостигаемый мир, предвидение будущего[175]. Словно в чистом зеркале[176], можно было в ней наблюдать, что сокровенное намерение Бога определяло к возникновению, а что — к сотворению. Заключалось в ней — в общих, в родовых и в собственных индивидуальных чертах — то, что порождала Иле, порождал мир, порождали стихии. В ней же — начертанное перстом верховного зодчего: ткань времени, череда судьбы, чин веков. В ней — слезы бедняков и богатства царей, воинская мощь и счастливая наука философов, познание ангельское и познание человеческое, все, что вмещает в себе небесный свод. Обладающая же таким бытием причастна вечности, единоприродна с Богом и по сути своей неотделима от Него. Из этого источника жизни и света проистекла и явила себя миру Энделихия, жизнь и светоч вещей.
14. Она представляла собой сферу, огромную, четкого размера, но такую, что обозреть ее можно было лишь умом, а не глазами. Ее светлая субстанция походила на струящийся источник, и эта двойственность ее облика смущала зрителя, видевшего перед собой то ли воздух, то ли небо: разве кто-нибудь дал точное определение сущности, живущей созвучиями и числами? Поскольку она словно колдовскими чарами скрыла свое истинное лицо, невозможно было разобрать, каким образом эта жизнетворная искра никогда не затухает и ярким светом разгорается в каждом живом существе[177].
15. Итак, Энделихия оказалась в ближайшем родстве с Разумом, и, чтобы столь достославная супруга не почла неровней себе Мир, рожденный матерью Сильвой, Промысл предусмотрел условия некоего договора, согласно которым материальная природа и природа небесная обрели бы должное согласие на основании должного расчета. Тонкость сама по себе не дружна с грубостью, поэтому для соединения их между ними разместилась пропорция: тело и душу она скрепила, словно клеем, брачными узами[178]. Когда обычная враждебность их сменилась симпатией, согласие породило дружбу, а дружба — взаимное доверие, что можно видеть и по сей день[179]. Мир трудился, все время страдая от разнообразных бедствий: обычный ход Природы то страшный жар беспокоил пожаром, то влага — наводнением. Сюда Энделихия поспешила направить все свои силы, чтобы поскорее навести порядок в новом жилище, ведь, при всем своем гостеприимстве, она не потерпит непрошеного гостя в своем храме[180].
16. После заключения по обоюдному согласию союза между Душой и Миром новорожденный Мир сразу передал полученное от духа всем живым существам — кому одушевлением, кому через взращивание, следуя предрасположенности всех и каждого: эфир подобает насельникам эфира, чистое — чистым. Ничего удивительного в том, что Природа тяготеет к тому, что ей всего ближе. Так и Энделихия силу и родство свое нашла на небе, в звездах, там, в вышних она и поселилась, чтобы всю себя, все свои силы безраздельно отдать небесным телам, а на земле ее власть слаба. Эта слабость приводит к медлительности, свойственной телесному существованию, и в этом Энделихия являет себя слабее, чем она есть на самом деле.
Итак, укрепленные благодеянием Души, стройной чередой вещи начали выходить из утробы матери Сильвы[181].
Так отделился от звезд эфир легкий, звезды — от неба,
Небо — от воздуха, твердь земная — от водных глубин.
В небе десница Творца и с нею небесные слуги
Вместе за дело взялись, творению давши зачин:
Небу — окружность, огню — чистейшую сущность придали,
Ход круговой и богов сотворили могучих толпу.
Здесь я богами зову тех, кто пред Господом служит[182],
Тех, кого истины день в истинном свете хранит.
10 Мира эфирного сень, огражденный от всякого шума,
Воздух сверлящего, град, обнесенный крепкой стеной
Тайные троны хранит. А в совсем недоступных высотах,
Космоса выше[183] живет, как учит нас вера, Господь.
Ближе всех к Богу, умом совершенным к тому ж наделенный,
Тайные мысли Его читает один Херувим.
Пламя желанья палит Серафима иное, но все же
Бог для обоих предмет желанья, свята их любовь.
В стройном Престолов полку славно правит тот дух глубочайший —
Разум, всеведущая господня ума глубина[184].
Службой своею гордясь, имя славное Сил превозносит —
20 Ангельский сей легион достоин повелевать.
Духи, которым дано зваться Господствами, правят
Сразу за ними стоящим чином небесным Начал:
Пусть в послушании он, начальствовать может не хуже
Прочих, наказы его достойное войско блюдет.
Власти, священная рать, чудесами сей мир наполняет,
Ведь они властны свою сами силу являть[185].
Полк многочисленней звезд идет за своим Михаилом
Архистратигом вослед, ангелов славных толпа.
Ниже всех ангел. Сложи теперь всех, кого мы назвали:
30 Девять всего обретешь в иерархии этой чинов.
Неба субстанция, высь, от земного далекая, чтобы
Стать совершенной во всем, особый прияла наряд:
Пишет звездами свою небо картину, правдиво
Все предвещая, чему сбыться велела судьба,
Предзнаменует оно, куда в своем ритме неспешном
Бег созвездий влечет столетий всех череду.
Звезды уж держат в себе все то, чему время настанет
В чине своем низойти и в предначертанных местах:
Там и державный Форон, и вражда промеж братьев фиванских,
40 И Фаэтонов пожар, и Девкалионов потоп,
В звездах бессребренник Кодр и Крез, знаменитый богатством,
Блудолюбивый Парис и стыдливость сама — Ипполит,
В звездах красавец Приам, Турн, что не ведает страха,
Умник Улисс и силач, не знающий равных, Геракл,
В звездах борец Полидевк и Тифий, правивший судном,
Ритор живет Цицерон среди них и Фалес геометр,
В звездах слагает Марон стихи свои, Мирон ваяет,
И всю латинскую знать затмевает сияньем Нерон[186],
Перс карту неба творит, египтянин рождает искусства,
50 Греки в ученых трудах подвизались, в сражениях — Рим,
Ищет причины вещей Платон, Ахиллес же воюет,
Всех вокруг щедрой рукой одаряет богатствами Тит,
Образ божий, вошедший во плоть, принесла невинная дева
В мир, и обрел во Христе живого он бога навек,
В милости вышней Господь Евгения людям дарует,
Землю даром одним осчастливив единожды всю[187].
Так, чтобы загодя ход различим был времен, Промыслитель
Знаменья разные в мир звездам велел посылать,
Полюса два утвердил и небесной тверди отныне
60 Вечно вращаться вокруг этой оси повелел[188].
Пять параллелей наш мир срединный меж тем обхватили:
На пограничных — мороз, а на центральной — жара.
Две же еще наделил Он умеренно, дав им в соседей
Стужу двух крайних полос и солнца тропу посеред.
Небо на четверти Он поясами разрезал колюра,
Впрочем, не дав ни одной к точке вернуться своей[189].
Вот Зодиак: он на юг стороною широкой стремится,
Узкой же Бычьих Возов[190] морозный милее приют.
Здесь рассекаема твердь звезд близких друг к другу скопленьем:
70 Это струит всюду свет Млечным зовущийся Путь[191].
Солнцестоянию Рак назначен был должным пределом,
А равноденствие в ряд встало с созвездьем Весов.
Лег меж Медведиц Дракон, одну от другой отделяя,
Полюс, звезда моряков, на крайнем Борее горит
И антиподов своих никогда не увидит[192], а рядом
С высей на пару шагов хочет сойти Волопас.
Путь ожидает один Согнувшего ногу в колене,
Гелику старшую и Киносуру — меньшую сестру[193].
За Геркулеса спиной Ариадны блистает корона,
80 Лира — ее изобрел сам Меркурий — ей светит во след.
Ледин за нею плывет поблизости лебедь, а рядом
Место находят себе с Кассиопеей Кефей.
Млечный путь поясом стал Андромеде. Во злате рожденный
Огненный держит в руках лик Медузы Горгоны Персей[194].
Много дождей пролилось в те дни, когда новорожденных
Кучер небесный к себе посадил в колесницу Козлят[195].
Трав повелитель, среди созвездий блестит Змееносец:
Твердый дракон, как ремень, ему мягкие чресла обвил.
Ярким свеченьем горя, вольготно Змея растянулась
90 Вдаль и блеском своим затмевает иную звезду.
Так же, подстать ей, Стрела сияет окрест благородно,
Зевсова прямо под ней остроклювая птица летит.
Рядом с границей ее владений Дельфина созвездье,
С ним же бок о бок стоит Беллерофонтов скакун.
Прямо над судном твоим висит, Фрикс[196], и ярко сияет
Дельта, что формой своей вторит Египта чертам.
Льются по лбу у Тельца Гиады, а сзади сестрицы,
Всех их Вергилиями и Плеядами можно звать.
Жар вредоносный несет за собой Малый Пес, когда входит
100 В дом к Близнецам Зодиак в высшем движенье своем.
Тем же недобрым огнем красным Сириус знойный пылает,
Солнцестоянью когда Рак предлагает свой дом.
Ясли эфирные здесь же взору Ослят преподносят,
Тех, что под Раком живут, и с ними Гераклова Льва.
Вот на небесной тропе Орион следопыт промышляет,
Заяц-беглец со всех ног удирает — его не догнать.
В бурных водах побывав вначале, Арго знаменитый
Ныне без Тифия хлябь небесную килем сечет.
Жертвенник к югу за ним клонится, стоит Гемониец
110 Рядом с ним — явно в летах сей полумуж-полузверь[197].
Место нашлось и Киту Нептунову, в Узел небесный
Рыбы небесные там же связаны крепко навек.
Небом течет Эридан, в климате нашем повсюду
Знают его, и богам имя его по душе.
Гидра простерлась во всю длину, а на ней примостились
Ворон и Чаша — все три чуть ниже Рака живут.
Рыбе другой[198] Водолей в рот прямо воду вливает.
Все остальные горят созвездия в должных местах.
Фриксова против руна Весов подвешены чаши —
120 Свет отражают они, ночи ровняя со днем.
Гибель природой своей неся, Скорпион озирает
Взглядом тяжелым Тельца, стоящего прямо пред ним.
Метит попасть в Близнецов, звездноликих братьев Елены[199],
Та, что на луке лежит Гемонийского старца, Стрела.
Рак горит, но на другом полюсе солнцестоянья
Влагой живою дарит верная Зевсу Коза[200]:
Критского бога вскормив, теперь она ярко светит
Вместе с ползущим назад Раком и гибельным Псом.
Против Геракла и Льва, ревущего в гневе, мальчишка
130 Смело выходит и льет из кувшина водицы струю[201].
Дева-Астрея, собрав урожай плодородного года,
Сходит, и, глядя ей вслед, Рыбы обе встают.
Эти созвездия век наш то так величает, то эдак,
А при рожденьи времен они были небесным огнем.
Чтобы в столь важных вещах не запутать все праздною речью
Каждой звезде навсегда имя дал человек[202].
Разум под небом, где путь свой свершают двенадцать созвездий,
Всей семерице планет по склону бежать повелел[203],
Каждой и нрав и природу особливые он приготовил,
140 Каждой назначил в удел то иль иное вершить.
Все, к чему близко плывет, Луна на земле и на море
Силой законов своих заставляет бурлить.
Следом за ней, то вперед убегая, то отставая,
Солнцу другая звезда[204] в небе дорогу торит.
Должным порядком грядет Венера, что силой рожденья
Правит и семени, ведь она влажного жара полна.
Посередине горит Солнце, чтобы другим было легче
Звездам свой свет излучать, богу света эскортом служа.
Рядом сражается Марс, городов горделивых[205] союзник,
150 Красным ликом своим часто ум помрачая царей.
Добрый, на месте шестом, Юпитер: всегда предвещает
Делу он добрый конец, если не ранят его[206].
Дальние сферы свои нехотя движет планета
Старая[207], стужа ее сковала, потомства лишив.
Ветры, родившись в волне беспокойной, с границ утвержденных
Веять друг другу в лицо обязались, как Разум велит.
Студит Борей, заливает водами Нот, насылает
Бури одну за другой Австр, а Эвр — тишину.
Под небосводом земля легла, и волна зашумела,
160 Новым свечением горд, обновляется звездный эфир,
Скот и рептилия, рыба с птицей — в чине творенья
Каждый место себе подобающее получил.
Ползает этот, идет другой, кто плывет, кто летает —
Каждый по нраву себе одному образ жизни избрал.
Все получили свое: зверю — лес, травоядному — поле,
Змею — пыль, воздух — крылатым, рыбам — морей глубина.
Рыбе вольготно в воде, летает по воздуху птица,
Шагом ступает овца, и пресмыкается уж.
Точкою малою в центр вселенной земля поместилась,
170 Всем подвижным телам дав долгожданный покой.
Натрое рассечена[208], она то от взора скрывалась,
То открывалась местами на всех семи поясах[209].
Часть ее под водой, под горами, лесами — другая,
И лишь немного совсем свободной осталось земли.
Крепкою мышцею гор хребты круг земной обхватили:
Звездную твердь целиком на плечах своих держит Атлас;
Высей эфирных главой достигнув, сверху взирает
На отягченное тучами небо славный Олимп;
Как людские дела и планет отношенья решают
180 Боги, с обеих вершин силится видеть Парнас;
Кедровым лесом порос Ливан, на Синае ж пустыня,
Там, где священный закон святой получил Моисей;
Вверх вознесся Афон, за ним Эрикс, за теми Кифера,
Столь же высок Аракинф, не ниже его Аганипп,
Горный хребет Апеннин, Эта — могила Геракла,
Липари, полный огня, ароматов букет — Теребинт[210],
Пинд и бессмертных гроза олимпийцев Оссы вершина[211],
Офрис и старцу-врачу[212] давший первый приют Пелион,
Вот и Кавказ, где глядит Прометей неустанно на звезды,
190 Вот и Родоп, где любил на струнах играть кифаред[213].
Высокогорный Гарган возвышает Италии землю,
Твой же утес, о Пелор[214], Тринакрии остров вознес.
Небу Фолоя грозит обоими пиками, славу
В роде двуликом стяжав: кентавров она родила.
Там, где Арктический край простерся, Рифейские кряжи
Снегом сверкают: его в тот климат приносит Борей.
Крепкими узами Альп гряда скована, непроходимы
Западные их теснины, могучим скованы льдом[215].
То, что сокрыто горой, уже не достанется плугу,
200 Лишь на уступе ином заметишь краюшку земли:
Волк схоронился в кустах здесь, лев промышляет в пустыне,
Сушь полюбила змея, непролазную чащу — кабан[216].
Роды членятся на виды, ведь, изначально простая,
В разном природа сама проявляясь себе не равна.
Бивнем слон прочным силен, верблюд же высокой спиною
Горд, украшают чело газели крутые рога.
Бегать привычен олень, и с тою же целью высоко
Ногу стройную гнет в колене проворная лань.
Мужество в сердце хранит лев, а медведь — в цепких лапах,
210 Страшен хваткою тигр, смертоносным клыком — дикий вепрь.
Млеет под мягким руном овца, но суровую тогу
Носит супружник козы, и в такой же ходит она.
Сердце пылает в груди коня, ослик — еле шагает,
Словно под грузом ушей и дух его праздный согбен.
Рыщут, жертву ища, пантера и волк кровожадный,
Та — в неприступных горах, этот — в темном лесу.
Много почета тельцу, однако ж у малой лисицы
В теле тщедушном ума больше гораздо найдешь.
Бык рожден для ярма, а воплощение страха,
220 Заяц, вечный бегун, в ушках находит свой рост.
В горы бежит от людской работы онагр пустынный,
Тело свое от трудов освобождает он сам[217].
Пес, то ль природой к тому побуждаемый, то ли привычкой,
Жизнь свою рад скоротать хозяйского в страхе кнута.
Рысь вот, такое творит она чудо, какого не видел
В мире никто: ведь внутри в ней жидкость, струящая свет[218].
Вот обезьяна на смех нам людскую кажет личину,
Будто бы сам человек, но природу забывший свою.
Вот же и бобр, что готов тело свое поскорее
230 Сам тех сокровищ лишить, до которых охотник охоч[219].
Белка крадется, куница, готовая сделаться шубой
Для богача, ей ничем не уступит и шкура бобра.
Ценность большая, гроза кошелька, соболь благоуханный
Нежную шею обвить сеньора ему суждено.
Воды по лону земли растеклись, увлажняя округу:
Здесь ручеек, там — поток, иль болотом сменяется пруд.
В земли втекает Евфрат, где воздвигла кирпичные стены
Дева бесстрашная[220], чтоб укрепить в Вавилоне свой трон.
Тигр орошает поля, на которых досталось напиться
240 Золота Крассу[221], и Рим по делам его познан там был.
Нил плодоносный течет там, где ты, Магн, изведал на деле,
Как безрассудно порой доверять малолетке-царю[222].
Рвется Авана[223] вперед, чтобы помощь Дамаску представить
Для орошенья земель окрестных, подвластных ему.
Тихо течет Силоам, но счастлив: он видел пророка,
Больше того, — самого Бога — вершителя дней.
Святость особая ждет Иордан: удостоен он чести
Тело благое омыть Того, кто его сотворил.
Избороздил Симоент Сигейское поле[224], счастливей
250 Был бы он, если б Парис разумней любовь расточал.
Знает Тринакрия, где ее увлажняют Альфея
И Аретузы вода, но тиранам она отдана.
Тибр свои воды стремит в море, на этой дороге
Роскошь Рима узреть и славу деяний его.
По лигурийским лугам[225] спускается По, гонит волны,
Прямо к Венетам легла дорога прямая его.
Рона течет, где Агавн мог видеть ты славную битву,
В коей кончину стяжал мучеников легион[226].
Вот Эридан — он один выжил во время напасти,
260 Той, что на землю принес Фаэтоном зажженный пожар[227].
Сена струится в местах, где вели свои войны потомки
Древних царей, что ведут от Пипина и Карла свой род.
Ярко на солнце блестит Луара, и город Мартина
Средь разноцветных полей и звездных речушек стоит[228].
Мхом облачаются вод источники, берег же — дерном,
Землю скрывает трава, чащу — густая листва.
Ветви раскинул платан на равнине, ольха — на уклоне,
Любит скалы крепкий самшит, иву гибкую тянет к воде,
Благоухает в горах кипарис, виноград священный — на склонах;
270 Ценит работу земля, что Палладово древо растит,
Тополь белеет, в родстве лотос с речною волною[229].
Гнется калина, своих испытуя упругость ветвей,
То вширь ползет, то узлом кизил свои вяжет побеги[230].
Аркой красивою дуб изгибается часто и клен,
Острые листья дрожат в кроне вечнозеленого дуба.
Пчелам Кекроповым тис особенно вреден всегда[231].
Дуб — воспитатель, и ель — гигант, тамариск низкорослый[232];
Страшен оружьем своим — шипами терновник грозит,
Иглица в той же броне и крушина: поостеречься
280 Только мозолистых рук стоит и той, и другой.
Дружбу водит с плющем бук, вяз нежен с лозою[233],
Лоно покинуть земли вереск отнюдь не спешит[234].
Гнется дугой бузина, надломить и смоковницу можно,
Все ж каждый кустик листве новой особенно рад.
Лес Алкиноев то сам собою растет, то от корня,
Или от семени, вот уж древо приносит плоды[235].
Осень-родительница улыбкою их одаряет,
Радостью полон и плод в тенистой листве молодой.
В тогу орех облачен, в морщинах карийская фига,
290 Фигу иную Адам и вслед еще грушу избрал.
Может в желудке поток, как известно, стреножить рябина.
С виду коттана бледна, ярко красен гранат,
Тверд у каштана наряд, персик же в шубе пушистой,
Слива в мягкой, как воск, коже недолго живет.
Дуб часто клонит к земле, к небу вершину возносят
Сосны, а малый орех пищу Филлиде дает[236].
Кедр приносит плоды с крепким тройным ароматом[237],
Круглые семена можжевельника перцу сродни.
Тянется к свету и рано цветами листву украшает
300 Тот, кто на верхних ветвях крепкий рождает миндаль.
Мирт у Венеры в долгу, благодарен и лавр Аполлону[238],
Каждый названьем своим в праве гордиться росток.
В чаще счастливой стоит особенно щедрое древо:
Миру с косматой главой этот неведом бальзам[239].
Смирны омывшись слезой, уже бездыханное тело
Тленья бежит, как бы вновь жизнь возвращая себе.
В дар персиянин принес Спасителю в знак преклоненья
Первым из всех фимиам: прекрасен его аромат.
Вот из земли восстает корица: сладка и снаружи,
310 Но в сердцевине своей слаще намного она.
Медики любят весьма целебные свойства алоэ,
Каплей янтарной течет она по твердой коре,
Как и смола Гелиад и кедра, как липкая камедь,
Что посылает араб[240], сочится ей и теребинт.
Много еще благовоний, достойных праздник украсить,
Индии жаркой земля, спаленная солнцем, родит.
Близко к Авроре лежит, к владениям собственным Эвра
Место на лоне земле, где буйно цветы расцвели.
Солнце, только взойдя, его нежно ласкает лучами,
320 Жар, народившись едва, не может его уязвить.
Там равновесье царит в воздухе, и благосклонно
Небо, цветами дарит оно почву и пышной травой.
Пряности все, ароматы, красоты со всех концов света,
Все наслажденья собрал укромный сей уголок.
Произрастают имбирь здесь и калган длиннолистый,
Бакхарис — близкий сосед душистого чабреца,
Вечным цветеньем аканф, как честью особой, отмечен,
Благоухающий нард отличные мази дает.
Бледен крокус, коль он пред пурпурным растет гиацинтом,
330 С кассией в битву вступить готов ароматный мускат.
По безмятежным лесам змейкой игривой струится,
Быстро меняя свое направленье, прозрачный ручей:
Корень древесный ему иль мелкая галька преградой
Станут — с журчаньем вперед легким стремится волна.
Этот, мне мнится, приют, влажный, цветистый, когда-то
Первый нашел человек, но гостем недолго здесь был.
Рощу сию создала с особой заботой Природа,
Дикая чаща в местах иных и случайно растет[241].
Лес Аонийский рожден очаровывать мысли поэтов,
340 Ида — чтобы создать для парисовой кражи корабль.
Зелень Арицию скрыла с ее вяло текущей водою[242],
На богатых травою холмах ветви раскинул Ликей.
Велеречивых приют мудрецов, жилище Платона,
Тень благодатным местам Академова роща дает.
Девять сестер Зодиак покинули вместе наклонный,
Славой своею их всех лес Пиерийский пленил[243].
Сень ароматную на Гринийской дарует вершине
Лавр и поэтам, и богу, который к ним благоволит[244].
Кроны деревьев в борьбу с самим небосводом вступают
350 В Индии[245], кельтов земля дубравами так же полна.
Сила к звездам несет покрытые соснами пики,
И на обоих морях ей виден блеск парусов[246].
Вастом владеет Турень, Арморика — Броселиандом[247],
Галльский в Арденнских лесах край достоянье обрел[248].
Виды дала овощам земля кожурою покрытым:
Нут — в италийской земле, боб же растет в Пуату,
Вот чечевица слепая[249], горох, бередящий желудок,
Темны у вики плоды, легка, как пушинка, фасоль.
Ранней тяжко пшенице, но поздняя полнится соком,
360 Строен легкий овес, ростом не вышел ячмень.
Лишь только струйка воды оживит сад веселым журчаньем,
Тут же богатства свои всем показать он готов.
Лечим иссопом мы грудь — травой, что селится на скалах,
И на равнине живет сон навевающий мак.
Боль в голове исцелит горчица, владычица поля,
А молодило меж тем овладевает стеной.
Любит источник нарцисс, изгородь вьет бирючина,
Саду любому краса — роза, а лилия — долу[250].
Рядом друг с другом растут душистый латук и цикорий,
370 Низко склонились к земле эндивий и портулак.
Лук в свою тогу одет, чеснок лигурийский, что славен
Вкусом острым — в саду всей зелени место нашлось.
Мята струит аромат, рядом с ней ирис пестреет,
С мальвою легкой вдвоем гибкий алтея росток.
Руккола, корень услад, чабер столь же веселый,
Схож с ними сатирикон, что старика молодит[251].
По завершении дня и цветок закрывается этот,
Но лишь солнце взойдет, он встает за супругом своим[252].
Болям, что женщин подчас тревожат, известны причины
380 Травке в белых кудрях: артемизия их исцелит.
К празднику если обед вы хотите особенно вкусный
Преподнести, аромат свой вам предложит шалфей:
Это лекарство на стол решил, как приправу, поставить
Щедрый на негу и лень праздный служитель любви.
Следом мы ставим укроп с легкой его шевелюрой,
Может он темную ночь с глаз заболевших прогнать[253]:
С кожею старой змея и лет застарелое бремя
Сбрасывает[254], а глазам ее свет возвращает укроп.
Низко душица растет, тимьян же змейкою вьется:
390 Противоядья сильней от укуса змеи не сыскать.
Так же хорош душевик, утешитель мышечных болей,
Если суставы они силятся вдруг сокрушить.
Мяты болотной возьми, коль чудится яд тебе в кубке,
Не пропадешь, заодно кервель целебный добавь.
Месячные облегчат, селезенке и мозгу помогут
Пар земли — кабачок, и анхуза, что нас веселит.
Почкам полезна чесьма сатурея, еще совершенней
С остроконечным листом подорожник-трава.
Руту любил Митридат, Катон имел дело с капустой,
400 Кудри украсил свои сельдереем силач Геркулес.
Кашлю враг — девясил, подагру изгонит крапива.
Мозгу усталому сон ромашка желанный дает.
Рану любую легко излечивает панацея,
Все застоявшееся гонит из тела бадьян.
Жаркий анис иной раз семени путь преграждает
На детородной тропе, ему предназначенной, встав.
Соки зловредные из живота от полыни уходят,
Против же зноя найдешь подмогу в фиалке всегда.
Тяжесть в желудке все семь сортов облегчат молочая[255]:
410 Вот уж на битву тебя, живот, вызывают бойцы!
Столь же воинственен и млечник, в смятение чрево
Ввергнуть готовый всегда, великую чистку верша.
Рядом растет с беленой цикута, сократова травка,
Здесь же морозник: и он в близком со смертью родстве.
Новым рожденьем земля чудесное миру растенье
Преподнесла: мандрагору, что ликом похожа на нас.
Живностью разной Протей наделил морские пучины.
Вот и чешуйчатой твари царство досталось свое:
Любит Арморику кит, дельфин крутомордый играет
420 С волнами: буря его нимало, видать, не страшит[256];
Ценят на кухне у нас мурену, не менее вкусен
Угорь, а ежик морской горячку людям несет;
Вовсе безвкусна треска[257], солнечник много приятней,
Славен средь прочих своим ароматом нежнейшим лаврак;
Устрица, или тот род, чьи ракушки подобны палатам:
Обновляется он с каждою новой луной[258].
Рыба летейская, коль на крючок попадет рыболову,
Разума прежде лишив, погружает его в забытье[259].
Колюшка старцу внушить может похоти зуд недостойный,
430 Может из самой земли истлевшее тело поднять.
Чудо морское — сирена, и множество — всех не исчислить —
К роду принадлежит обитателей водных глубин.
После блужданий в морях бескрайних вся эта ватага
В гости приходит к реке, в царство пресной воды.
В полном согласии друг с другом волну рассекают
Сын океанских глубин и местное всяко дитя:
Круглый лобан и осетр квадратный, взъерошенный окунь,
Камбала плоская, мелочь — плотва и длинный усач,
Жирная сельдь и форель цвета розы, лосось ароматный,
440 Щука, властитель сих мест, хищник опасный для всех.
Славу уклейка дала Луаре, и столь же приятен
Хариус вкусом: вдали он живет от прудов и озер[260].
Водные хляби дают пропитание всем этим видам,
Но их немало еще здесь родится от жара небес.
В пляску пускаются на небесных пернатые тропах,
Хоть и немалая часть их гнездится в привычной воде:
Чайка спешит за волной, что луна подгоняет с приливом
На берег, и проводить ее в море обратно спешит.
Густо пером обросла выпь, длинны ноги у цапли,
Рыба — пища нырку, а утка излишне смела,
Жизни положенный срок лебедь один различает
450 Загодя, смерти в лицо он свою песню поет.
Множество в небо летит крылатых: единственный феникс
В мире способен в себе сам возрожденье найти.
Царская птица когтит того мальчика, что дары Вакху
В чаше мешает: сквозь ночь его в дар он Юпитеру мчит.
Сокол и коршун живут в постоянной борьбе за добычу,
И существуют за счет прочих пернатых они.
Буквами высь журавли украшают, когда покидают
Воды Стримона[261]: их путь перелетный по небу пролег.
Птицу Юноны на свет родила ради шутки природа,
460 Голубь силу бедра не склонен скрывать своего[262].
Каждой весною клянет беды свои Филомена,
Выпачкана у сестры кровью пернатая грудь[263].
Два петуха вот: один дома живет, а второму
Имя дал Фазис[264], сама Медея там родилась.
Горлица мужу верна, телом кратка перепелка,
Дрозд взял умом, да и вкус так же отменен его.
Если бы знала не так много, дольше б жила куропатка[265],
Жаворонку каждый день — повод для новой хвалы.
Скачет вовсю воробей, века зрит старуха-ворона[266],
470 Вид непонятный окрас двухцветный сороке дает.
Ястреб нам мерзок своим оружьем, прожорством — стервятник,
Страус любит всегда селиться в пустынных местах.
Тонко зяблик поет — и всегда на любовную тему,
Очень болтлив попугай, подражающий нашим словам.
В кроне зеленой дерев свое забывает потомство
Юное вместе с гнездом ворон, дельфийский вещун.
Дятел — хранитель лесов, берега сторожит зимородок,
Гусь навсегда полюбил чистого озера гладь.
Филина солнечный свет, приятный нам всем, ослепляет,
Слезно сипуха поет на похоронный мотив[267].
Все эти формы когда пернатое племя приняло,
Птицам различья даны были в теле, уме и среде.
1. Когда огненная субстанция неба, увлекаемая своим легким движением, окружила это разнообразное потомство, небесная твердь широким поясом объяла стихии, части света и части частей его. Все, что стремится достичь положенного ему от роду состояния, получает от неба, как от бога жизни, и причины и природу своего бытия[268]. Иначе что заставляет звезды стремительно бежать по кругу, если не напитавший их эфирный напиток? Что срывает с места жителя земли, моря и воздуха, как не живоносные движения, ниспосланные небесами?
2. Огонь, эфирный, общительный и склонный к союзу, соединившись с супружеским лоном земли, жаром своим порождает вещи, препоручая вскармливание их низшим стихиям[269]. Когда с небесного свода низошел жизненный дух, земля принялась кормить тела и не оставляет своего дела, давая необходимое природе для роста пропитание.
3. Так, в непрекращающемся круговороте, Промысл творил мир: от рода к виду, от вида — к особи, а от особи — снова к первоначалам. Из самого источника нарождающейся жизни, когда при вращении неба и движении звезд возникла субстанция времени, за простой вечностью последовали века, и над всем их разнообразием взяло начало число.
4. Совокупность вещей, космос не подвержен старению, не ждет его и последний, смертный рубеж, ведь бытие он стяжал от Творца и первопричины — одинаково вечных, и от материи и формы — одинаково бесконечных. Ведь предвечное бытие, вечное пребывание, полное множеством единство — это и есть единое: единственная из себя исходящая или в себе сущая природа Бога. Ничто, имеющее отношение к месту, не может объять безграничность его сути и его величия. Ты не ошибешься, если назовешь его «силой», «спасением», «жизнью».
5. Из неприступного света лучами распространилось сияние — образ, или, может быть, лик, образом Отцовым отмеченный. Это — премудрость божья, из живого источника вечности вскормленная или рожденная. Из премудрости родился совет, из совета — воля, из божественной воли — мироздание.
6. Более того, всякая воля Бога — благо. Значит, и воля Бога, и благость Отца являют в творении царящее в его уме согласие. Кто же осмелится хулить мир и его вечность, видя, что он управляется вечными причинами? Воля Бога дает ему согласие, премудрость — совет, всемогущество — причины и следствия. В неподвижности, в вечности мир заранее познал то, что впоследствии, в строго установленном порядке следующих друг за другом причин, вместил в себя чувственный мир.
7. Первой вышла Материя, за ней — созидающая стихии Природа, за созидающей стихии Природой — стихии, за стихиями — их сочетания[270]. Так начала следовали за началами, но все произошли от первого начала. Если бы небо, если б движение звезд не придали стихиям необходимую способность к изменению, они лежали в бездействии, лежали бы в праздности. Светила — Солнце и Луна, а также так называемые блуждающие звезды в своем непрекращающемся движении не страдают от неподвижности лежащих под ними стихий[271]. Значит, созидающая стихии Природа на самом деле и есть небо с бегущими по Зодиаку звездами, ибо оно побудило стихии к предназначенным для них действиям. Не слабеют эти мировые связи и не рвутся, ибо все они завязаны на главной оси.
8. Целокупность вещей и жизнь мира стоят на первых и древних причинах: духе, ощущении, стремлении к движению, стремлении к порядку. Живет Разум, живут прообразы: без их жизни не было бы жизни и вечным видам вещей. Изначально существовала Иле — и в материи, и в духе вечного жизненного начала[272]. Невозможно ведь поверить, чтобы мудрый Творец создал косную материю, не предусмотрев места и для источника жизни. Мир — живое существо, а живого существа без души не найти. Из земли многое всходит, но без стимула к росту ни дерево не поднимется, ни трава, ни что иное. Так и вся вечная череда вещей проистекла из жизни Ума, духа Сильвы, Души мира и роста творений.
9. В Боге, в Разуме пребывает знание, в небе — разумное устроение, в звездах — понимание[273]. В великом живом существе познание процветает, процветает и ощущение, вскормленное знанием предшествующих причин. От Ума — небо, от неба — звезды, от звезд — мир, каждый в свой черед узнает, как ему жить и как познавать: ведь мир представляет собой нечто длящееся, и в этой цепи[274] нет ничего постороннего, ничего, что можно было бы отнять, поэтому он и вписывается в совершенную форму — круг. Каким бы хаотическим и разрушительным ни было постоянное, непреложное вмешательство Сильвы, заложенная в мире сила, или дух, не дают ее злобе выливаться за установленные границы[275].
10. Все длящееся во времени меряется либо годами, либо веками, либо постоянством, либо вечностью. Годовое разрушается старостью, вековое — концом времени, постоянное соревнуется с вечностью в своей длительности, но, возникнув когда-то, не чает оно достичь высшего достоинства вечности. Мир дарит жизнь и поддерживает ее в творениях — кому на годы, кому на века, кому — навсегда. Рожденные одновременно мир и время, стоя на общих основаниях, создают образы близкие и похожие на них[276].
11. Из умозрительного мира, совершенный от совершенного, родился мир чувственный. Полным был родитель, и полное же сотворила полнота. Получив цельность от целого, украсившись красотою, от первообраза своего мир увековечивается вечностью. Начинающееся в вечности время, завершая тягостное свое кружение, разрешается в лоне вечности. Единство переходит в число, покой переходит в мгновения. От единства оно переходит к числу, от покоя — к движению. Пребывание настоящего, протекание прошлого, ожидание будущего — вот движения времени. По этим путям оно приходит и уходит. И хотя оно идет по ним все снова и снова в вечном круге, оно стремится вперед и с тропы не сбивается — не спешит и не запаздывает. И поскольку там, где времена кончаются, они всякий раз обретают новое начало, кто знает, не повторится ли снова то, что уже произошло.
12. Благодаря этой необходимости возвращаться в самое себя, и время, как кажется, пребывает в вечности, и вечность выражает себя во времени. То, что движется, принадлежит времени, но также и вечности, ибо рождено от нее, в нее имеет возвратиться и тяготеет к неизмеримости. Если бы можно было ему не дробиться на числа, не растекаться в движении, само время сравнялось бы с вечностью. Хоть и зовется оно разными именами солнечных смен, ни длительностью, ни сущностью не отделимо оно от вечности.
13. Итак, вечность, и с ней образ ее — время, делят между собой заботы и труд по управлению миром[277]. Вечность дарит жизнь огненным звездам и чистейшего свойства эфиру, время же поддерживает и развивает низшие, существующие внутри воздушной сферы формы жизни. Мир управляется временем, но и оно подчинено порядку.
14. Вечно исполненный божественный воли, Разум передает воспринятые от вечных идей образы Энделихии, Энделихия — Природе, а Природа отдает Имармене все необходимое для устройства мира. Субстанцию душе предоставляет Энделихия, жилище души, тело, из элементарной материи и качеств мастерит Природа, Имармене же, призванная следить за течением времени и порядком, располагает, скрепляет и снова соединяет всю вселенную[278].