Мэри проснулась рано.

Утро стояло серое, небо — плоское и литое, лишь там и сям тонкие борозды размечали его сжатые от урожая поля.

Подняла Мэри голову и поглядела на отцово место, но его там не было: мешки валялись скомканные на земле.

На земле растянулась рослая фигура Финана, прямая как жердь. Келтия слегка изогнулся, одну руку заложил за голову. Арт свернулся клубочком, руками обнял колени, мешковину с себя сбросил. Айлин Ни Кули лежала на животе, волосы жухлой травой разметались по сторонам.

Мэри легла, ибо слишком рано еще было вставать, но тут ее навестила мысль, и Мэри встала вновь. Подумалось ей, что, может, отец тихонько вернулся среди ночи да забрал с собой осла и повозку, и от этой мысли грудь ее наполнилась страхом.

Сбегала она по дороге и увидела повозку оглоблями кверху, а еще чуть дальше на боку лежал осел.

Вернулась на цыпочках, счастливо улыбаясь про себя, бесконечно осторожно укрыла Арта и сама устроилась поспать. Лагерь не будила, ибо желала предоставить отцу как можно больше времени вернуться незамеченным.

А пока спала Мэри, небо распустило паруса: исполинские галеоны облаков отправились в плавание на запад, и так, флотилия за флотилией, освободили забитые гавани. Черные облачные громады покатились по небу — росли они вместе, соприкасались и разлетались врозь, ускользали в грузной спешке, словно по стремнинам рвется армада, сонно наполняя шумные паруса, стройные рангоуты повернуты к бризу; вахтенные на своих постах, кранцы еще не убраны с качающихся бортов; суда едва ль не касаются друг друга; моряки кричат, тяжко налегая на дубовые багры, и вновь налегают, и великие корабельные носы движутся прочь, воды кипят между ними, и громогласные прощанья призрачно поют волнам.

И вот уже небо сделалось ярким морем, усеянным островами; они таяли и крошились и уплывали прочь, более не острова, но многие перья, хлопья и дымчатые гирлянды, торопливо бегущие, ибо солнце воздвигло на небеса свое спокойное око, уставилось вдаль и вниз на серые просторы, и пред взглядом его туманы сбились в стаю и скрылись с милою спешкой; темные дали сделались белы, темно-синие шири стали голубыми, земля и небо засверкали и засветились в лучезарном солнце.

* * *

Лагерь проснулся раньше Мэри, и вновь возник вопрос, куда подевался ее отец.

— Скоро вернется, — ответила Мэри. — Должно быть, подался по дороге — глянуть, не найдется ль нам чего поесть. — Она тянула с приготовлением завтрака до последней возможности. Ради этого пролила кипяток из котелка — и опрокинула жаровню, когда вода вскипела вторично.

Уже собрались усесться за трапезу, как появился Мак Канн, и Мэри придерживала завтрак, пока не дошел отец к ним — шапка на затылке, на лице счастливейшая улыбка, а в руке газетный сверток.

Мэри быстро глянула на него со значением.

— Удалось ли тебе добыть нам что-нибудь поесть? — спросила она — и тут изумилась.

— Удалось, — ответил он и вручил ей объемистый сверток.

Она воспользовалась этой возможностью и шепнула ему:

— Ну?

— Порядок, — сказал он, кивая на сверток, но на самом деле отвечая ей на вопрос.

Она развернула добычу.

Внутри оказались куски бекона и куски говядины; десять колбасок и половина громаднейшей буханки — все это, а вдобавок еще и небольшая плоская бутыль, полная рома, и две пары чулок, составляло содержимое свертка.

— Кидай колбаски на сковороду, — велел Патси, — а потом раздай всем, съедим.

Мэри положила колбаски на сковородку, а когда они поджарились, раздала всем, и была та снедь съедена по справедливости.

После завтрака раскурили трубки, но почти сразу собрались, чтобы продолжить путь.

— Сегодня вечером, — сказал Финан, — простимся.

— Ага, — сказал Мак Канн, — жалко, что вы уходите, нам было вместе ладно.

Осел получил указания, и двинулись они по дороге. Все на своих местах, как привыкли: Финан, Айлин Ни Кули и Мэри Мак Канн — с ослом, и разговоров в том собранье хватало, ибо по временам беседовали они друг с дружкой, а иногда — с ослом, однако осел слушал, к кому б ни обращались, и никто не возражал.

Патси и Келтия шагали за повозкой и увлеченно толковали. Следом за ними бесцельно брел Арт и напевал обрывки песенок. Ни одной не знал он целиком, но запомнил слова многих и умел повторять мелодии до того точно и с таким постепенным перетеканием одной темы в другую, что двадцать минут таких напевных вариаций казались единым музыкальным произведением.

— Да у этого парня отличный слух, — заметил Патси. — Мог бы сколотить состояние музыкой.

— Он музыкант, — отозвался Келтия. — Это его ремесло там, где мы дома, и, как видишь, ему оно в удовольствие.

Патси был бодр духом. Теперь, когда с успехом повернул вспять он то, что натворил, нешуточный груз упал у него с плеч. Но все это оставалось пока что слишком близко — и не запросто стряхнешь. Голова у Патси полнилась приключениями этих нескольких дней, и пусть нельзя поделиться ими — можно было с ними соприкасаться, прощупывать их, приподнимать крышку на таинстве и захлопывать ее вновь, тем временем хихикая с самим собою так, что те, кого это касалось, не знали, о чем он толкует, и все же толковал он с самим собою — или с тем, кто осведомлен, недвусмысленными точными знаками. Ребяческая игра для человека, чья молодость осталась позади двадцать лет как, но тем не менее играют в нее часто и куда более серьезные умы.

С шаловливой небрежностью обратился он к Келтии. — Недолго нам дотуда осталось, — сказал он.

— Так и есть, — последовал ответ.

— Порадуетесь вы, думается мне, когда заполучите обратно свою одежу.

— Я не очень по ней скучал.

— Надеюсь, крылья ваши и знатное облаченье в полном порядке.

— Отчего б тебе в том сомневаться? — спросил серафим.

— А что, если, — сказал Патси, — кто-то вас ограбил? Как кур в ощип попадете, мистер, коли такое случилось.

Келтия спокойно пыхтел трубкой.

— Нас и ограбили, — произнес он.

— Э?! — вскричал Мак Канн.

Серафим глянул на него — в глазах плескался смех.

— Ага, так и есть, — произнес он.

Мак Канн несколько мгновений молчал, но более безмолвствовать не осмелился.

— Экий ты потешник, — кисло вымолвил он. — О чем толкуешь?

— Мы с Финаном знали обо всем, — сказал Келтия, — и прикидывали, чтó человек тот станет делать.

— И что ж он сделал? — сердито спросил Патси.

Келтия сунул трубку в рот.

— Вернул на место, — ответил он. — Если б не это, нам, — продолжал он, — возможно, пришлось бы возвращать их самим.

— Вы бы смогли их вернуть? — смиренно спросил Мак Канн.

— Мы б их вернули; ничего на свете не выстояло бы против нас двоих; ничего на свете не выстоит против любого из нас.

Патси показал большим пальцем туда, где Арт распевал ноты «Ячменя, что ветром треплет»[30].

— А парнишка не помог бы? — спросил он. — Сколько вообще парню лет?

— Не знаю, — с улыбкой ответил Келтия. — Он помнит больше одного Дня Великого Дыхания, но силы в нем нет, ибо никогда не имел он бытия, а потому не добыл знание; помочь мог бы, поскольку очень силен.

— Мог бы ты давеча отмутузить Кухулина? — робко спросил Патси.

— Я старше его, — ответил Келтия, — а значит, я его мудрее.

— Но он был там с тобою и мог научиться прихватам.

— Нет ни в этом мире, ни в прочих никакой тайны, нет никаких прихватов — есть Знание, но человек может узнать больше, чем голова его готова принять. Вот почему воровство есть ребячество и значения не имеет.

— Оно набивает желудок, — лукаво парировал Патси.

— Желудок приходится набивать, — сказал Келтия. — Его полнота — необходимость, превосходящая всякое право собственности или дисциплинарную нравственность, но задача эта трудна лишь для детей: наполняется он воздухом и ветром, дождем и прахом земным, и крошечными жизнями, что во прахе земном обитают. Всего одну собственность имеет смысл воровать — хозяева никогда не замечают пропажи, хотя всяк, у кого есть эта собственность, предлагает ее всем людям своими же бережными руками.

— Ты стараешься говорить, как Финан, — буркнул Патси.

Дальше шли они десять минут молча. Не осталось в Мак Канне и следа озорства; несчастный шел он; тщеславие его задели, и он испугался, и это необычайное сочетание настроений погрузило его в тоску столь глубокую, что без посторонней помощи выбраться оттуда он не мог.

Чуть погодя Келтия сказал ему:

— Хотел бы я, чтобы кое-что сделалось, друг мой.

Обмякшим прозвучал ответ Мак Канна, выпроставшего свои вялые мысли из пропасти.

— Что же это, твоя честь?

— Я б хотел, чтоб в эту канаву бросили деньги, пока мы идем.

Тоска Патси исчезла, словно от пламени факела и трубы, что играет тревогу. Он повел носом и фыркнул, как лошадь.

— Ей-же-ей! — воскликнул он. — Экий ты… Нет в том смысла, — резко сказал он.

— Я б хотел того, но всяк пусть действует так, как способен действовать.

— Говорю тебе, нет в том никакого смысла; вели мне сделать что-то осмысленное, во имя Господа, — и я сделаю.

— Хочу я лишь этого.

— В чем толк делать из меня дурака?

— Я разве требую чего-то?

Прошли они несколько шагов.

— Да что ж такое-то, в конце концов! — гордо воскликнул Патси.

Сунул руки он в карманы и извлек полными золота и серебра.

— Один взмах — и нет ничего! — сказал он.

— Вот и все, — сказал Келтия. — Проще простого.

— Так и есть, — рявкнул Патси и замахнулся.

Однако вновь опустил руку.

— Погоди минутку, — и подозвал Айлин Ни Кули: — Иди к нам, Айлин, не стесняйся. Хочу тебе кое-что показать.

Он раскрыл ладонь — та полнилась и переливалась золотом.

Айлин благоговейно уставилась на нее с видом человека, узревшего чудо.

— Это же куча денег, — ахнула она.

— Тут пятнадцать золотых фунтов и несколько шиллингов, — сказал Патси, — и вот такое мне есть до них дело.

Размахнулся и запульнул деньги со всей силою своего плеча.

— Вот такое мне есть до них дело, — повторил он и схватил ее за руку, чтоб не ринулась подбирать. — Брось, женщина моя милая, оставь гроши в покое.

Молвил Келтия:

— Кое-что и мне надо выбросить, ибо слишком уж я это обожаю.

— Что же это у тебя? — с любопытством спросил Мак Каин.

Трубка, — ответил серафим, держа ее за мундштук.

— Не выбрасывай годную трубку! — вскричала Айлин Ни Кули. — Я что, нынче путь держу с двумя полоумными?

Патси тоже встрял.

— Погоди минутку. Отдай мне трубку, а сам возьми вот эту. — Забрал он у Келтии его, с серебряным мундштуком, а серафиму отдал свою почерневшую глиняную.

— Эту можешь выкинуть, — сказал он и сунул трубку Келтии себе в рот.

— Так и сделаю, — печально промолвил Келтия.

Взял трубку за черенок и резко сломал ее пополам; чашечка упала на землю, от удара из нее выскочил маленький тугой комок горящего табака.

— Ну и вот, — произнес Келтия.

Отшвырнул обломок мундштука, и, глубоко вздохнув, зашагали они дальше.

Айлин Ни Кули сердилась.

— Падрагь, — сказала она, — с чего ты вдруг выбросил все те золотые деньги — и деньги серебряные?

Патси обратил на нее покойный взор короля.

— Возьми меня под руку, Айлин, — сказал он, — и пойдем себе с удобством, бо мы с тобой давненько не беседовали, а Келтия желает разговаривать и с тобой, и со мною.

— Так и есть, — подтвердил Келтия.

Айлин взяла его под руку, и зашагали они стремительно вперед, а она все глядела на него круглыми глазами обожания и потрясения.

— Ну не чудной ли ты человек, Падрагь! — вымолвила она.

— Надо думать, — сказал Патси, — ты от нас нынче вечером улизнешь?

— Если желаешь ты, чтоб я осталась, — не улизну.

На том начали они новый разговор.