— Как тебе не стыдно, Лида! Я не ее любил, а тебя!
— Что она интеллигентная и красивая — это еще ничего не значит, — не слушала его Лида. — Позолота-то сотрется — свиная кожа остается, вот что! Я бы тоже могла интеллигентной стать… сам виноват… А в Самарканд — хоть и говоришь, что командировка, — за мной ведь приезжал… не надо врать, — неожиданно закончила она, положив трубку…
«Так вот в чем дело! Она решила, что я приезжал в Самарканд за ней, — смешно! Муж ее бил, любовь у них, наверное, быстро кончилась, а может, и не было ее новее… и вдруг приезжает он, Семенов, старый принц из сказки, — ищет ее — а ее уже там нет! Значит, я был в ее жизни тем самым необходимым принцем, который вечно любит! И ищет! Комедия», — усмехнулся Семенов, ко смеяться не стал.
Весь этот разговор по телефону был и трогательным, и глупым…
«Просто посмотреть на тебя, — опять вспомнил он ее взволнованный, полный слез голос в трубке. — Посмотреть, какой ты стал…» — но Семенова не то что не тронули, а даже испугали эти слова. Он не любил теней прошлого.
— Поздно, — сказал Семенов, глядя на низкое солнце.
День кончался, уже начинало желтеть небо — «созревать» — как определял он его вечерний цвет.
— Слишком поздно! — повторил он, имея в виду не солнце, а Лиду. — Она хотела увидеть свое прошлое. Я бы тоже хотел увидеть свое прошлое — в его лучших мгновениях, — но прошлого не увидишь. Его давно уже нет. «Остановись, мгновенье!» — его не остановишь, прекрасное мгновенье… Представляю, как она сейчас выглядит, — подумал он о Лиде.
Он попробовал представить себе Монну-Лиду сейчас: круглое, в морщинках, лицо, очки, седые волосы из-под платка, сутулые плечи, живот… о господи!
— Где она — прекрасная форма мгновений? А человеческое — душа, так сказать? К Лиде все и в душе выветрилось — ведь столько лет не видались… Странно, что в ней еще не выветрилось… Но тут романтика виновата — Легенда о Принце… И на меня тоже нечего смотреть — и я не тот, что был… Хотя нет: я-то еще не так плох, — возразил он сам себе с наивной гордостью. — Но в том-то и мощь искусства, что только оно способно остановить мгновение — во всей его красоте!
— Это вы верно сказали! — подтвердил Дюрер веселым голосом, отчетливо прозвучавшим в шуме реки.
Он смотрел на семью берез в устье ручья: одинаково красивы они были в золотых лучах солнца — и старые, возле воды, и на берегу — молодые. «И каждую весну — даже на старых, — думал Семенов, — свежие листочки распускаются — обновленная форма! Что бы нам так, людям! Но наше — вечно молодое — в творчестве. Более того: произведение искусства только выигрывает от смерти художника. Живая слава содержит много случайного, ненужного… смерть все очищает».
Семенов сидел возле палатки, курил, когда ему вдруг почудились голоса за шумом реки. Он прислушался: вроде бы песни…
Он затаил дыхание:
Вот скоро я вернусь из дальнего похода…
Голос был слабый, ломающийся — то ли далекий, то ли близкий…
И не сады склонятся предо мною,
А я садам головушку склоню-у!..
— На том берегу поют! — определил Семенов. — Неужто бичи спускаются? А может, геологи?
Он заволновался. Говорили же ему летчики перед отлетом, что сезонная работа в геологических партиях кончается и спускаются с гор в долину сезонные рабочие-бичи — на зимовку. Самое их время — как птиц перелетных! Но эти птицы летят на зимовку не по небу, а скатываются пешком, собираясь по дороге из разных партий. «Нагрянут еще тут, нашумят, — удрученно думал Семенов. — Водки потребуют… мало ли что… Но делать нечего, надо принимать гостей. Все равно в тайге никуда не убежишь…» — невесело стало Семенову. Никакой охоты не было кого-нибудь сейчас видеть, тем более бичей.
Песни больше не слышно было — только река ревела. «Может, мимо пронесет… Дорога на том берегу проходит под холмом за густыми ивовыми зарослями, не заметят оттуда мою палатку…»
Но не тут-то было: на галечный пляж за рекой вышли из ивовых кустов — один за другим — четыре человека. Они остановились, разглядывая палатку и Семенова, разговаривали о чем-то, жестикулируя. И Семенов смотрел на них. Солнце за его спиной слепило тем четырем глаза, и они загораживались ладонями, а Семенов в тени палатки смотрел открыто.
— Эге-гей! — раздалось с того берега — приглушенно сквозь рев порогов, будто издалека.
— Эге-гей! — ответил Семенов, помахав рукой.
«Неужто вброд пойдут?» — подумал он, и еще он подумал, что неплохо было бы ему иметь нечто существенное, вместо кинжала на поясе.
А они уже входили в реку — прямо в ботинках и в одежде — у одного в руке вроде чемодан красный? — он шел крайним. Все они положили руки друг другу на плечи и двигались через речку наискосок против течения. Вода сразу забурлила вокруг них, пытаясь сбить с ног, — доходила им местами до пояса. Пена в реке здорово побурела, заметил Семенов, — будет ли семга теперь брать, в мутной воде?
Четверо медленно шли, борясь с течением, держась друг за дружку, а Семенов смотрел, как они идут.
Солнце светило уже ближе к западу, но стало еще теплее, чем днем: все вокруг высохло после ливня, нагрелось, ветер утих.
«Просто благодать! — подумал Семенов. — Тепло, тишина, комаров почти нет — и вот… на́ тебе!»
Четверо вышли на берег немного выше того места, где стояла палатка, и сейчас быстро приближались, прыгая с камня на камень, а потом поляной от реки.
Один был молодой — в руке он действительно держал красный чемодан, что показалось Семенову весьма странным, — «может, хозяйственник какой-нибудь из партии?». Другой был седой, средних лет, третий совсем старый, как трухлявый корень, а четвертый великан, с руками точно грабли…
Подойдя, они сдержанно поздоровались, протягивая руки, — назвали себя по именам, которые Семенов тут же забыл. Молодой поставил наземь свой удивительный в тайге чемодан из красной кожи и стал раздеваться, а потом выжимать мокрую одежду. Другие тоже разделись и стали выжимать одежду…
— Воды-то в реке прибыло, — сказал Молодой — все зубы у него были железными, — Скоро снег должон выпасть.
— Да, — сказал Семенов. — Но для снега еще рановато…
— Не говорите, — сказал Молодой.
Он полез в чемодан, достал спички, потом не спросясь Семенова — положил на вымытую ливнем земляную лысину охапку высохшего на солнце хвороста, на него дрова потолще и стал разводить огонь. Трое других, придвинув к огню сучковатый неразрубленный ствол лиственницы, который притащили Семенову летчики, развешивали на нем для просушки одежду.
Семенов смотрел на своих гостей внимательно, ничего не говоря, изучая их. И они между делом тоже его изучали, — так сказать, приглядывались, как собаки припихиваются. «Не иначе — бичи», — подумал Семенов. Он и раньше видал их на Севере, — правда, никогда не встречался с ними вот так, один в тайге, но его всегда поражало в их лицах какое-то странное нечистое выражение… было это и в улыбках, и в блеске глаз, и во всем выражении лиц. «Нечто порочное, — думал Семенов, — а вот попробуй-ка — объясни! Только нарисовать это можно…»
Он раскурил трубку…
— Какой табак-то у вас? — повел носом Молодой. — Видать, не нашенский?
— Голландский, — сказал Семенов.
— А — извините спросить: по каким делам вы здесь пребываете? — подчеркнуто вежливо спросил Семенова Седой. — Экспедиция — или как?
— Экспедиция, — кивнул Семенов.
Он знал: сказать, что просто отдыхает, проводит здесь свой отпуск — рисует и рыбачит, прозвучало бы слишком странно: кто же приезжает в тайгу просто так — комаров кормить? Приличные люди отдыхают на юге, у Черного моря…
— Геологи? — снова спросил Седой.
— По спецзаданию, — небрежно сказал Семенов, зная по опыту, что этот загадочный его ответ сразу внесет ясность в их отношения. Так он всегда отвечал, и всегда были довольны — даже придирчивые пьяные, с особо развитым у них на Севере чувством шпиономании.
И действительно — бичи сразу посмотрели на него с каким-то спокойным удовлетворением.
— Сейчас я тут один, — добавил Семенов, чтобы сразу все объяснить. — Подготавливаю кое-чего… Вертолетом меня забросили. Завтра-послезавтра прилетят остальные.
«Ну, конечно! — подумали бичи. — Конечно, вертолетом забросили, а иначе он как бы сюда попал? Видать, шишка!» — они были окончательно растроганы такой встречей.
— Сами-то откуда будете? — снова спросил Седой: он оказался самым общительным.
— Из Москвы я, — сказал Семенов. — А вы — небось работу кончили и домой?
— Точно! — железно улыбнулся Молодой. — В Кожим скатываемся — поселок такой — километров двести отсюда… Бичи мы! Бывшие интеллигентные люди! Слыхали?
— А как же! — тоже улыбнулся Семенов.
— Ну, ладно тебе! — вскинулся вдруг на Молодого Седой бич. — Начальник сами знают! И чего болтать зря?
«Нервный, бедняга!» — отметил Семенов и сказал:
— А вы зовите меня просто: Петром Петровичем… Сейчас обсушитесь, чайку выпьем…
— Может, чего покрепче найдется? — полузаискивающе, полунагло спросил Старый бич.
— Ну, ты! — опять вскинулся Седой. — Чего лезешь?
А Великан молча смотрел в огонь, подправляя в нем палочкой обуглившиеся поленья. Сидел он, как и другие, в одних трусах да рубашке. Но все хлопали себя по голым ногам, отгоняя редких комаров, — а Великан не обращал на них никакого внимания.
— Рассказали бы какой-нибудь анекдот, Петрович! — попросил Седой. — Какой-нибудь новый, московский…
— Я знаю всю жизнь только один анекдот, — ответил Семенов.
— Это почему же? — удивились вдруг все, уставившись на него, ожидая чего-то необычного после этих слов: может, это и есть «новый анекдот»?
— А потому, что я их все забываю. Нет у меня памяти на анекдоты.
Бичи радостно рассмеялись, довольные: интересный человек этот москвич, — анекдотов не помнит!
— Один анекдот только помню. Привязался ко мне на всю жизнь, с детства… Вот он…
Бичи наклонились, с нетерпением глядя Семенову в рот.
— Приходит домой муж. Жена читает в кровати книгу. Муж спрашивает: «Это ро́ман?» Жена говорит: «Ро́ман, вылезай, нас открыли!»
Бичи радостно взмахнули руками и стали хохотать, раскачиваясь: «Роман, говорит? А-ха-ха!» — «Читает, говорите, книгу?! — А-ха-ха-ха!» — «Вылезай, говорит, открыли! А-ха-ха-ха!»
— Вот тебе и «московский»! — сказал дотоле молчавший Великан, вытирая слезы.
«Непонятно, — подумал Семенов. — Действительно ли им так понравился мой анекдот? Или они из вежливости смеются… Глаза-то вон какие хитрые, особенно у Молодого».
— А кому она говорит — вылезай? — спросил вдруг, насмеявшись, Старый бич.
— Как — кому?! Мужу она говорит! — сердито вскинулся Седой.
— Лапотник! — огрызнулся Старый.
— Это я-то лапотник? Я-то? — Седой бич сразу покрылся красными пятнами. Он встал, сжимая кулаки. Очень уж, видно, нервный был.
— Козел ты, — спокойно сказал Старый бич.
Седой уставился на него, подрагивая щекой и сопя.
— Кто козел?! — взвизгнул он.
— Вы успокойтесь, ребята! — заволновался Семенов. — Так хорошо, уютно сидели… Садитесь, пожалуйста…
Седой сел, тяжело дыша. Потом он вдруг сказал, обращаясь к Семенову:
— Вот вы рассудите нас, Петрович! Читал я недавно книгу. Там говорится, что в Египте нашли какую-то гробницу — и совершенно неразграбленную! Ожерелья в ней разные нашли, драгоценности… Ну, в общем, клад! А он, — кивнул он на Старого бича, — он говорит, что такого не может быть! Что все гробницы разграблены!
— Изо всех гробниц, — забубнил Старый бич, — одна только и была не разграблена: это гробница Тут-ан-Хамона. Мне Васька говорил, кореш мой. А остальные все разграблены были…
— Но я же чита-а-ал! Недавно! Книгу! Вообще-то я не люблю читать, но иногда читаю…
— Все клады разграблены были! — спокойно повторил Старый.
— Но я же чита-а-ал! Кни-и-и-гу-у! — страдальчески завопил Седой. — А?! Петрович!
— Тут я не могу вас рассудить, — с сожалением покачал головой Семенов. — Сам не знаю… не в курсе дела.
— Съел? — ехидно спросил Старый.
— Я в курсе! — открыл свой железный рот Молодой бич. — Был я в Египте, нас туда возили, показывали… все гробницы разграблены!
Седой хотел было возразить, но махнул только рукой.
— Это как вы в Египте были? — удивился Семенов. — Когда?
Седой бич опять махнул рукой, отвернувшись, — мол, не верьте: все врет!
— А четыре года назад, — спокойно сказал Молодой. — Когда в армии служил, на флоте. На большом противолодочном корабле, — подчеркнул он гордо. — Трюмным машинистом я был. Так ходил я на корабле в Египет, видел эти гробницы — все разграбленные…
— Да врет же он все! — опять вскинулся Седой, пойдя пятнами по лицу от возбуждения. — Не люблю, когда люди врут! И все про тебя говорят, что врешь! Ни в каком Египте ты не был!
— Был, — спокойно ответил Молодой.
— «Бы-ы-ы-л»! — передразнил его Седой. — Ни черта-то ты не знаешь! Вот скажите, Петрович: можно ли без кирпичей и без раствора печь сложить?
Семенов развел руками.
— Я за свою работу отвечаю! — железно сказал Молодой бич.
— «Отве-ча-аю!» — опять передразнил его Седой. — Вот он так и начальнику партии сказал: что сложит печь из одного только дерну и глины… Ведь развалится, дурья голова! — Седой бич весь кипел, он даже приложил руку к сердцу, вдруг побледнев.
Семенов встал.
— Может, вам валидол дать? — спросил он обеспокоенно. — Дать?
Седой кивнул.
Семенов достал из кармана валидол, дал Седому таблетку.
— Сто грамм бы еще выпить, — жалко сказал Седой. — Сразу полегшало бы…
— Водки у, меня нет! — решительно соврал Семенов. — Да вам и ни к чему!
«Вот ведь раскипятились, — подумал Семенов. — Водки им подавай… Застрянут еще тут, не отвяжешься». Он с тоской подумал об одиночестве.