Но это было еще в восьмом классе, в 1939 году, а через два года — в 1941 году — Общество женофобов лопнуло, потому что вообще все лопнуло…
Семенов не любил вспоминать о тех роковых днях, никогда не любил, и сейчас — на Вангыре, со спиннингом в руках, стоя по колено в быстрой воде и орудуя снастью — он тоже старался не думать об этом, не вспоминать — но картины тех дней лезли ему в голову — сумбурно — толкаясь, сменяя друг друга и опять возвращаясь — мучая Семенова, — и слова лезли, и песни… Эти воспоминания ассоциировались у Семенова с обилием песен — большинство из них старые, которых сейчас уже почти не услышишь, а некоторых и вообще не услышишь… почему так? Семенову казалось, что в те дни все особенно много пели. Всюду: в школе — на пионерских сборах и комсомольских собраниях, на улице — в колоннах демонстраций и просто так, дома и в гостях, — из черных тарелок радиоточек — тогда повсюду были радиоточки, даже на улицах и площадях, — лились песни, песни, песни… Это было время громких, бодрых, лирических и боевых песен, самоотверженно-высоких дум и речей — и тревожного чувства: что завтра?
Странно — что Семенов до сих пор любил эти песни, и пел их, и злился на них…
А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер! Легко на сердце от песни веселой, она скучать не дает никогда! Вьется дымка золотая, придорожная, ой ты, радость молодая, невозможная! Тучи над городом встали, в воздухе пахнет грозой! Расцветали яблони и груши! Эшелон за эшелоном, эшелон за эшелоном — путь-дорога далека! Если завтра в поход, если завтра война…
И война наступила — и жданно, и нежданно…
Они сидят с другом на скамейке Тверского бульвара — тоже август, как сейчас на Вангыре, — спешат мимо озабоченные прохожие. И бульвар какой-то не такой — неуютный, покинутый… И школа позади…
— Война будет недолгой, — говорит Семенов. — От силы месяца два-три… мне сосед говорил, военный… и я так думаю: разобьем немцев быстро…
— К отцу вчера приходил товарищ, — говорит друг. — Уезжает на фронт, до утра сидели… говорили: война будет страшная… Я вот что думаю, надо после себя кого-то оставить… ну, ребенка… влюбиться надо, пока не поздно… ведь на фронт уйдем, мало ли что… кого-то оставить надо…
Семенов поражен:
— И… у тебя есть? Девушка?
— Да нету…
— Глупое было это твое Общество женофобов, — говорит Семенов. — Сколько времени зря потеряли…
— Глупо, — соглашается друг. — Но это же наше детство… А как у тебя с Симой?
— Нормально. Она в эвакуацию едет…
— Ты познакомь меня с ней на прощанье, — говорит друг.
— Хорошо…
В военкомате Семенов уже был, медкомиссию прошел: послали зубы залечивать — а так все в порядке. Сказали: ждите повестку, никуда из Москвы не уезжать…
Некоторые из его класса поступают все-таки в институты — в Бауманский, в Восточных языков, еще в какие-то — у них будет бронь. И Семенов подал заявление — еще за три дня до войны — в Изостудию ВЦСПС — там брони не будет… А к своему институту Семенов еще не готов — по живописи не пройдет… да и вообще: он уйдет на фронт!
Он ждет ее вечером на пустынном углу Садовой и Каляевской улиц — уже смеркается, а фонари не горят — Москва затемнена, окна домов изнутри плотно завешены, на стеклах бумажные кресты, чтоб не полопались от бомбежки, — по ночам Москву бомбят «юнкерсы» — что-то она долго не идет? «Она прелестная блондинка, всегда смеется так легко! Она картинка, она картинка, перед ней не может устоять никто-о-о…» — напевает Семенов.
К нему подходит какой-то человек — маленький, хмурый, с красной повязкой на потрепанном пиджаке: «Ваши документы?» — Семенов показывает: «Я тут девушку жду… свидание…» — «Ну, ладно… а вообще-то сейчас не до свиданий!»
Мать дома одна, тоскует, растеряна — отца у них давно уже нет — жалко мать, мечется она все, плачет: «Я не переживу твоей смерти!» — а сама — вот ведь молодец! — подала заявление добровольцем на фронт: «В эти дни, когда наша Родина в страшной опасности, я прошу вас тоже призвать меня в действующую армию — хочу внести свой посильный вклад в борьбу с проклятым фашизмом, могу быть хорошим переводчиком, ибо в совершенстве знаю немецкий…» — вместе писали. Семенов редактировал, потому что мать плохо говорит и пишет по-русски… «Молодец мать — настоящая коммунистка…»
Наконец-то Сима пришла! — и они вместе входят в семеновский подъезд, поднимаются на последний этаж — лифт не работает, — вылезают через пыльный захламленный чердак на крышу — Семенов в отряде противовоздушной обороны МПВО — и она пришла вместе с ним дежурить — тушить зажигательные бомбы, если упадут на их крышу…
О вершина тех роковых дней: поцелуи на крыше! Горячие, сладкие поцелуи на покатой железной крыше под открытым ночным небом — возле бочек с песком и с водой для тушения зажигалок — захватывающие дух поцелуи в зеленом и красном мерцании трассирующих пуль от черных теней «юнкерсов»…
И лучший друг тоже появляется на крыше — тоже пришел с Семеновым дежурить — ради дружбы — а может быть, для того чтобы с ней познакомиться? — «были два друга в нашем полку, пой песню, пой…» — что-то она так странно смотрит на друга — о чем они шепчутся?.. Трассирующие пули погасли — и «юнкерсов» нет — прогнали их наши ястребки — гудит сирена — отбой…
«Ты знаешь, — говорит она внизу, возле парадного, — Алик согласился меня проводить… а ты иди к маме…» — «Ничего, я сам провожу». — «Нет, лучше я провожу!» — говорит лучший друг. «Мама у тебя одна, — говорит Сима. — Нехорошо маму одну оставлять… иди, Алик проводит», — она и друг скрываются в темном проеме ворот, ведущих на улицу, а Семенов удрученно поднимается к матери…
…В квартире горит одна настольная лампа — окна завешены одеялами — мать переводит что-то, — она всегда много переводила на немецкий: Ленина, Крупскую, первые советские романы, — а Семенов рисует композицию «Оборона Москвы»: на ночной крыше темная фигура — подразумевается он сам! — тушит извергающую искры зажигалку — а в прошитом трассирующими очередями черном небе ярко горит падающий «юнкерс» со свастиками на ломающихся крыльях…
Что такое? — Семенов с матерью кидаются к завешенному окну: кто-то барабанит по стеклу снаружи — орет что-то — они в страхе открывают окно… на карнизе человек.
«Здесь? — кричит он на улицу. — Ясно! — он впрыгивает в комнату — маленький, хмурый, тот самый, что у Семенова документы на улице проверял, но теперь с горящими глазами совершающего подвиг: — Из вашего окна виден свет, — говорит он убийственно-холодно. — Пройдемте в домоуправление…» — Мать бледная как полотно: «Товарищ…» — «Пошли!» — они идут втроем через темный пустой двор — домоуправ еще не спит после тревоги — рядом дружинники. «Товарищи, — говорит мать. — Щели в занавеске, недосмотрела…» — все молчат — домоуправ что-то пишет — мать ломает руки: «Для меня, товарищи, это тем более ужасно, что я немка… я подала заявление на фронт, добровольно… и сын мой на фронт уходит… простите, товарищи, щели-то маленькие, малюсенькие…» — «Подпишите акт», — говорит домоуправ…
«Видишь ли, — говорит ему друг на следующий день — он специально приехал к Семенову днем: — я должен тебе это сказать… я всю жизнь думал, что меня никогда никто не полюбит, понимаешь?» — «Понимаю», — еще ничего не понимая, говорит Семенов. «Это было мучительно, потому я и общество «ОЖ» организовал… но вот самое главное: она просила тебе передать, что больше не придет сегодня дежурить… и завтра не придет… она, оказывается, любит меня…» Семенов молчит. «Ты должен понять, как мужчина, — говорит друг. — И как друг… она ведь плакала, говоря о тебе… это… это такое счастье — пойми нас — ты должен понять…»
«А если случится, что друг влюблен! — запел Семенов, стоя на высоком плоском камне и следя за поплавком в волнах. — А если случится, что друг влюблен, и ты на его пути! Уйди с дороги, таков закон! Третий должен уйти!»
«В данном случае уйти должен был не я, а он, — подумал Семенов. — А ушел я… ну и что ж: все равно меня тут же вообще ушли — из Москвы даже…»
— А песня глупая! — сказал он громко. — Глупейшая песня! Наиархиглупейшая! — крикнул он, почувствовав поклевку. — И почему я люблю петь такие песни?
Семенов осторожно выволок хариуса на берег, спрыгнул с камня, ухватил под жабры. Тот в ужасе смотрел на Семенова круглыми остановившимися глазами, судорожно разевал рот. «Этого я убью, — решил Семенов. — Слишком уж большой — если ударит хвостом — сетку порвет!»
Не вынимая крючка из пасти, Семенов ударил рыбу головой об острый камень, хариус предсмертно затрепетал плавниками…
— Вот так всегда! — грустно сказал Семенов. — Кому-нибудь всегда по башке… — он вытер кровавую руку о траву…
…через несколько дней после того случая с недозавешенным окном Семенов возвращался вечером из изостудии ВЦСПС — сдал композицию «Оборона Москвы» и был принят в студию, — странно сейчас об этом вспоминать и понять это странно: ведь война наваливалась — ломала всю жизнь, — но где-то что-то еще по инерции шло своим чередом…
— Все шло своим чередом! — прервал сам себя Семенов. — Война шла своим чередом, жизнь — своим чередом, смерть — своим чередом.
…он возвращался из изостудии и вошел во двор дома — на душе — как ни странно — было весело: оттого, что приняли, хотелось мать обрадовать — а ее уже вели навстречу через двор от парадного — двое в форме — «на фронт, что ли, уходит?» — но, когда поравнялись в середине пустого вечернего двора, Семенов понял: не на фронт! — они с матерью обнялись и поцеловались, — взглянув на тех двоих, мама произнесла — и никогда он не забудет этих ее слов: «Скажите что-нибудь моему мальчику…» — «Ну что ж, — сказал один из тех двоих, — пусть будет человеком!» — мать его — понял в тот момент Семенов — уже не была для них человеком — она опять стала человеком через много лет, когда ее посмертно реабилитировали, как реабилитировали отца и самого Семенова, — но он-то жив! — а мать повернулась и покорно ушла впереди тех двоих — в провал ворот…
…о, как бессловесно бывает прощание! — Семенов стоит мгновение на месте — а потом идет за ними — машины у них почему-то не было — война! — идет крадучись, хоронясь по стенам затемненных домов, — он идет несколько кварталов до той самой двери, за которой исчезает его мать уже навсегда… но его хождения за матерью на этом не кончились…
— И какого черта я все вспоминаю сегодня! — спросил сам себя Семенов. — Вспоминаю, и вспоминаю, и вспоминаю… все одно и то же, без конца… Все звонок этот чертов накануне отъезда — всколыхнул все годы… будто ком глины швырнули в пруд…
Он уже вернулся к палатке и теперь сидел на корточках возле воды — чистил хариусов. Семенов ловко орудовал кинжалом — клал рыбу плашмя на камень — несколько взмахов кинжалом — и чешуя снята, благо она у хариуса нежная, легко сходит, — потом он отрезает мягкий край живота — от головы к хвосту, — отхватывает голову и хвост, вычищает внутренности — отбрасывает готовую тушку в сторону… следующая… Внутренности розовато-белой массой скапливаются на краю камня, постепенно сваливаются в воду, там их подхватывает и размывает играющее течение. Уже собрались на богатое пиршество мальки со всех сторон — глотают ротиками кровь, хватают желтые хариусовые икринки, танцующие в кружащем течении.
— Вода-то порядочно помутнела, — сказал Семенов, следя за снующими возле дарового угощения рыбками.
Рыбу Семенов почистил быстро, бросил ее в алюминиевый кан, отошел выше по реке, опять вывалил рыбу наземь и стал тщательно промывать отдельно каждую тушку, чтобы ни капли крови на стенках живота не оставалось, потом — войдя в воду по колено — так же старательно вымыл внутри кан, потом, выйдя на берег и усевшись на корточки, раскрыл этиленовый мешочек с солью и стал — споласкивая тушки в ледяной воде — перетирать их внутри солью и укладывать тесными рядами в кан, снова пересыпая каждый ряд солью. Соль он привез с собой не мелкую, белую, а крупную, в желтых кристаллах — потому что мелкая соль съедает вкус рыбы…
Заполнив кан примерно на одну пятую, он положил сверху чистую ольховую досочку, вырезанную эллипсом по форме кана, придавил досочку прокаленным в огне костра и тоже аккуратно вымытым плоским и толстым валуном…
Распрямляя затекшие в долгом сидении спину и ноги, Семенов встал, прихватил в обе руки свое хозяйство и стал подниматься к палатке.
— Почин сделан! — с удовлетворением сказал сам себе Семенов. — Через пару дней хариусовые тушки уже сок дадут, закусить можно будет перед обедом… и вообще… прелесть!
От этих слов во рту сбежалась слюна — Семенов ощутил на языке божественно знакомый вкус малосольного хариуса…
— Здесь прозвучит под рюмочку в высшем смысле, — сказал Семенов. — А в Москве и того лучше…
Поднявшись, он поставил потяжелевший кан в теневую сторону за палаткой, положил рядом в траву — под палаточное крыло — мешочек с солью, отошел, постоял минуту, глядя за реку, потом присел у входа в палатку на еловое полено…
— Закурить надо, — сказал он с чувством выполненного долга — и опять — доставая кисет — увидел не речку, не берег за ней, не горы — а черную кофточку с копной желтых волос — по имени Сима — и ее мужа — Фиму, — с которым познакомился впервые в Самарканде… «И надо же! Как странно в жизни все перепуталось!»
Вдруг его первая любовь присылает к нему в Самарканд своего мужа! Представляете? В препроводительном письме она пишет, что все еще его любит и что Фима его уже «тоже любит и готов проявить всяческую материальную и духовную поддержку…». Вот забота! Она бы каждому из своих первых любовей по мужу прислать могла — щедрая женщина… Любвеобильная! Такая же, как и ее муж Фима.
И Семенов пошел теперь на свидание с мужем. «Все-таки столичная штучка. Вертится там у кормила искусств… Может быть, откроет мне на что-нибудь глаза», — думал Семенов.