И теперь положись на верность человека! Если ты богат, могуществен, он в виде подлого червя вьется у ног твоих, но если хоть мало счастие изменит тебе — червь сей превращается в ехидну[139] и уязвляет руку, воздвигшую его некогда из праха. Как? и он уже об этом знает? И сквозь своды мрачного его жилища проникла ужасная весть сия! Кто сообщил ему ее? И чьею неверностию или оплошностию похитил он мое спокойствие? Нет! нет! Конечно, бедствия вскружили ему голову! Он мечтает, утешается выдумками — а я, я беспокоюсь! И чего? Чего мне беспокоиться? Но отчего в словах его такая надменность? Откуда родилась убивственная улыбка на полуумершем лице его? Какая-то надежда, уверенность сверкает в тусклых взорах его? Он знает, знает — ах! и более меня. (Звонит. Слуга входит) Позови ко мне Рапини! Всех осмотрю я, ничья улыбка, ничья простая мина не уйдет от моего взора! Всё взвешу, всё изочту — и тогда...
Что? Слышал?
Слышал!
Что?
Что ты был в тюрьме!
Только? Более ничего?
Ты, кажется, встревожен?
О! нимало! Я даже весел, довольно весел, кровь моя течет спокойно, сердце бьется одною радостию, я счастлив. Что ты так уставил на меня глаза свои?
Далее?
Я столько счастлив, что если это счастье продолжится еще хоть час, то я задохнусь! О, как я блажен теперь. (Закрыв лицо обеими руками, с трепетом садится)
Далее!
Но мне хотелось бы еще умножить сие блаженство. Я хочу быть весел, покоен и обеспечен совершенно.
Сердечно радуюсь! Итак, ты начал...
Желанием освободить Кордано из заточения.
Хорошо!
Я отдал ему свободу, всё его имение. Чему ты улыбаешься?
Ну!
И в удостоверение тому я объявил ему, что известен о его детях.
Хорошо!
Он сказал мне, что они недалеко отсюда, очень недалеко.
Да.
Я хочу найти их и вручить отцу.
Монтони! Монтони!
Что?
Как? Или ты сам не примечаешь, как ты изменился в лице? Отчего трясутся твои губы, язык на каждом слове костенеет?
Прости меня, Рапини! Я тебя обманывал. Представь положение души моей и состояние моего сердца! В сем замке есть изменники. Они острят кинжалы — и я их не знаю. О Рапини! Научи меня, как поступить в сем случае.
Я это знал.
Ты знал?
От самого тебя. Конечно, должно быть в груди твоей великому волнению, когда не помнишь, что ты Валентину, попавшемуся прежде всех навстречу, рассказал об ужасе своем и подозрении.
Я лишился ума.
И сострадательный старик рыдал, смотря на твое смятение, отчаяние и сообщил мне. Итак, ты мог подозревать меня в измене? Сатинелли! Сатинелли! ты потерялся!
Совершенно сошел с ума. Теперь я поступаю осторожнее! Корабелло и Оридани не знают ничего. Они желают даже сами отыскать их, усердно стараются исполнить должность, на них возложенную. Элеонора! Га! Она всё знает, знает всё — и вся измена от нее; и, вероятно, она открыла дочери своей и девке о сей ужасной тайне; как-нибудь у Валентина унесли ключи, ходили в подземелье, и граф узнал от них. Так! так! Я за них примусь! Гм! Скорее потеряешь бодрость и терпение, чем выведаешь что-нибудь у этой ханжи! Теперь я приступлю к дочери и девке. Рапини, позови ко мне Эмилию и Розалию.
Или теперь исчезнет всё мое искусство? Или стены замка Юдольфова увидят в первый раз обманутым своего повелителя? Уже ты обветшало, здание веков прошедших. Целые три века было ты загадкою Европы и ужасом Италии. Неужели при Сатинелли обнаружатся твои тайны и стены твои рушатся со мною? Кто из смертных имеет столько смелости, чтобы мог без ужаса коснуться оград твоих; и кто из демонов столько отважен, чтобы мог пройти глухие мраки, полные трупов, пройти стены, обрызганные кровию?
Я.
Кто ты?
Я пройду мраки, наполненные трупами, и освещу твое посрамление.
Ты, блуждающий среди полуночи! Кто ты?
Я пройду стены, обрызганные кровию, и предам тебя на поругание всего живущего!
Явись ко мне, ты, подлый из пресмыкающихся духов! (С яростию поражает саблею в стену) Предстань мне, покажись!
Я открою гробы истлевших и обличу тебя пред небом и землею.
Га! Измена! Коварство, хитрость! О! ты меня не устрашишь! Если подлинно ты вестник ада — уверь меня, предстань; час полуночи настал, гробницы отверсты, хороводы теней блуждают по распутиям — покажись мне.
Сей полночи ты увидишь меня; холодными руками обниму я трепещущее тело твое, прижму ко обнаженным костям груди моей и на губах твоих положу печать Геенны.
Страшный вестник!
(Вскакивает.) В эту ночь, сказал ты? Дух-возмутитель! В эту ночь покажешься ты предо мною?
В эту ночь? (Утирает лицо.)
Подойди к нему, Розалия!
Боже избави! Извольте вы идти вперед.
Тебе лучше — он тебя больше любит.
Он бледен, как стена!
Маркиз!
Опять!
А! это вы! Зачем?
Вы приказали нам здесь быть.
Розалия! оставь нас!
Подойди ко мне, Эмилия. Что делает маркиза?
Она на своей половине.
Что делает? Плачет?
Нет!
Весела?
Она теперь несколько спокойней.
Хорошо. Не говорила ли она тебе чего?
Нет!
Как? Она не говорила, что знает тайну, очень важную тайну?
Она не знает никаких тайн.
Почему?
Она не любопытна.
Ты сама не слышала ли чего от нее?
О чем?
О чем-нибудь и, например, об этом замке, и что в нем.
Слыхала.
Что?
Что в нем много духов.
Ребячишься, Эмилия! Каким тут быть духам? Послушай! Я всегда был уверен, что ты меня любишь, любишь как друга и отца, не правда ли?
Конечно.
И что ты готова сделать мне угодность.
Если только могу. С охотою.
Мать твоя упряма. О! она могла бы сделать меня счастливым — но нет, она не хочет. На тебя теперь надеюсь я, Эмилия! (Берет ее за руку) Не правда ли, ты любишь помогать несчастным?
Я должна.
Послушай же! Много протекло времени, как один мой знакомец, злодей, какому только быть можно, препоручил мне под стражу одного старика, родившегося в неге и воспитанного в роскоши. Лет сорок жил он в совершенном изобилии, а теперь — теперь гниет он в глубоких подземельях! Ты бледнеешь, Эмилия?
Мне жаль его!
Так ты об нем знаешь?
Вы сами сказали.
Гм! Тут он должен переносить голод и холод, страшную сырость, спать на голом камне, утешаться звуком цепей.
Несчастный!
Ему можно помочь.
Помочь?
Ты вдруг переменилась. Краска выступила на щеках твоих. Ты знаешь об нем, Эмилия?
Мне жаль его.
У него были дети!
Ах! у него есть дети!
Изверг, осудивший его на мучение, желает только видеть детей его! От сего единственно зависит вольность старика. Чего бы ни употребил я, на что бы ни отважился, только б достать вольность несчастному страдальцу.
Он в вашей власти.
Но меня связала ужасная клятва — не желай знать ее, Эмилия! Не любопытствуй! Что я ни делал — везде невозможность. Я не могу снять оков с рук его. О, если бы ты видела его, Эмилия, — ты бы не могла перенесть ужасной сцены. Ты бледнеешь, Эмилия!
Мне жаль его.
Я сейчас был у него; прижался к его сердцу и на оледеневшую грудь его пролил источник горьких слез! Но что помогут слезы? Я объявил ему условие, на котором может он получить свободу. Он плакал.
Плакал?
Он плакал, и его клятва, клятва разгневанного старца, носилась на его губах; наконец рыдания его наполнили темницу — и проклятье раздраженного отца вознеслось к Богу правосудия.
Проклятие! Небесные силы!
«Да будут прокляты дети мои, — сказал он, — если, знавши участь страдальца, — и не спешат помочь ему». (Страшным голосом) Ты бледнеешь, Эмилия!
Маркиз!
«Да будут прокляты все те, — сказал он, — которые знают о детях моих, знают мою участь, и молчат, и не уведомят о том детей моих».
Да остановится страшное проклятие на устах его — я...
Что? Ты знаешь о детях Кордано?
Знаю! знаю! Старец праведный, божественный старец, не кляни детей своих! Маркиз, узнайте во мне дочь графа Кордано!
Что?
Я дочь графа Кордано и Лорендзы. (Повергается к его коленям.) Маркиз! Эмилия у ног ваших, и ежели Лорендза могла перенесть все муки от Монтони, то Эмилия устыдится жить при Сатинелли.
Гром небесный!
Лорендза! (Лишается чувств)
Где я? что я?
Помни полночный час!
Давно полночь! Мрак покрыл окрестные стороны, но сон бежит сего проклятого места. Одна Лорендза спит непрерывным сном. Что с нами будет? Что, если все наши намерения расстроятся? О, горесть! Бог свидетель, что я не жалею седин своих. Довольно видели они несчастий, довольно претерпели бедствия — пора, пора найти им покой. Но кто останется тогда защитником у старого Кордано и детей его? Кто воспламенит сыновнее сердце и сердце дочери тем пламенем, какое может защитить их? Разве один Ты, Правосудный Мститель, разве один Ты примешь их под кров Свой и спасешь в Своих отеческих недрах! Злодей всю ночь пробудет без сна; подозрения его час от часу становятся сильнее — мы погибли!
Валентин? это ты?
Я, синьора!
Что это ты делаешь?
Читаю по усопшей молитвы.
Лорендза! Лорендза! если и теперь способна ты чувствовать и если иногда позволено тебе оставить места Рая Божия и приникнуть к праху своему — призри на нас, тебя оплакивающих, тебя, святая! Здесь, у сего вместилища твоего праха, клянусь, Лорендза, не жалеть ни крови, ни слез, ни жизни, только бы спасти твоего супруга, и детей твоих, и доброе твое имя. Молись за них! Испроси им благодать Божию, испроси душевную твердость, Лорендза! (Падает на колени.) Лорендза!
Со святыми упокой, Господи, душу преставльшейся рабы Твоей...
Идеже несть болезнь, ни плач, ни воздыхание...
Но жизнь бесконечная.
Жизнь бесконечная!
Един естеством Сый Животворец! Христе! и благости неизследимая пучина! Усопшую рабу Твою Царствия Твоего сподоби, Един имеяй множество щедрот и бессмертие.
Един имеяй множество щедрот и бессмертие.
Аминь![140]
Старик! Я чувствую, что уже не увижу восхода солнечного. Если так угодно небесам, чтоб у несчастливых сирот отнять последнюю помощь, то, Валентин! Отцом небесным заклинаю тебя, не оставь Октавия и Эмилии!
Пока седая голова сия не свалится в могилу — я всегдашний их защитник!
Скорее надо окончить дело! Если за страдания Лорендзы Бог благоволит спасти их, то — вот всё мое имение. Это моя духовная. Ее-то будет спрашивать Монтони — и не получит. Здесь, в присутствии Единого Бога и тебя, старик, кладу я крепость под сею гробницею; здесь они найдут ее, и если они будут благодарны, то не позабудут несчастной своей тетки, которой последние минуты жизни посвящены были их пользе, Богу и Лорендзе.
О! они будут благодарны!
Октавий ничего еще не знает о своей участи! Этот пылкий молодой человек противится всем представлениям Оридани и не хочет его выслушать.
Но наконец он согласился. Оридани взял от сих покоев тайные ключи и здесь, при сем гробе, уведомит его об его участи.
И здесь, при этом самом гробе, я познакомлю его с его сестрою. Я теперь иду. Будь осторожен, Валентин, ради бога, не погуби нас!
Ступайте, сударыня, — я их ожидаю!
Что Сатинелли?
Так спокоен, весел, как грешник в последний час свой. Ступайте в свои покои — неравно ему вздумается навестить вас.
Будь осторожен, старик, не погуби нас! (Уходит.)
Ах, как тяжко быть под властию злодея! Всякий час я должен опасаться, чтоб не обнаружить своего сердца. Я должен ругаться над страданием Кордано, чтоб не открыть души своей. Но Ты, Творец! Ты видишь мою внутренность, Ты, испытующий сердца и мысли, Ты не причтешь мне в грехи, когда язык мой произнесет проклятье и хулы на того, к кому привязано сердце мое. Как тяжко, как горестно быть под властию злодея! Ах! не они ли? Так, они! они! Небесные силы! Дайте ему бодрость, дайте силу всё слышать и всё чувствовать. (Отходит в сторону.)
Куда ты тащишь меня? Зачем здесь именно, а не в другом каком месте хочешь ты открыть мне тайну?
Всё узнаешь после. Но здесь был кто-нибудь. Горит лампада, и дверь отворена.
Это я здесь, синьор.
А, Валентин! Ты здесь!
Как, Оридани? Ты хочешь целый замок сделать участником сей тайны?
Корабелло! ты говоришь как малоопытный ребенок.
Да! я еще не научился шутить именем Божиим и играть клятвами.
Старик! оставь нас одних.
Оридани! я готов тебя слушать.
Корабелло! С осьми лет мы жили вместе. Бог свидетель, сколько я любил тебя. Все называли нас друзьями. Неужли ты поставишь их лжецами?
К чему этот вопрос?
Могу ли я говорить с тобою откровенно?
Прошу.
Скажи мне: знаешь ли ты что-нибудь о своем рождении?
Я сирота.
Воспитан?
В доме твоего отца!
Кто внушил в юное сердце твое законы чести и добродетели?
Отец твой.
Кто старался, чтобы ты — хотя ты ясно не мог доказать благородства родителей, — кто старался поместить тебя в орден рыцарской?
Добродетельный отец твой!
Помнишь ли законы рыцарства?
Разве имеешь ты причину об этом спрашивать?
Хорошо! Я верю, очень верю, что ты вступишься за обиду, почитаешь женщин и стариков и готов, не жалея последней капли крови, защищать притесненную невинность.
Так клялся я.
Но если уже сия невинность, сия чистая, кроткая невинность потрачена, попрана вечно — о! рыцарь! что говорит тебе сердце твое?
Мщение!
Но если сей злодей, сей хищник невинности, убийца добродетели, если это чудовище, изверг тебе знаком, короток, и если не друг, так по крайней мере ты всеми силами стараешься снискать его дружбу?
Не может быть! Не может быть! Хотя бы это был ты сам, Оридани, я поражу тебя сим железом, отомщу за невинность — и после им же накажу себя за убиение друга.
Довольно, рыцарь!
Знаешь ли ты, кто лежит в этом гробе?
Нет!
Знаешь ли, чей это портрет?
Прекрасная женщина!
Теперь выслушай! Лет пятнадцать, как она во гробе; ни один из рыцарей не знал ее участи. Она была замужняя, горячо любила мужа, и он обожал ее. Она была похищена.
Похищена? Кто мог отважиться?
Злодей. Чудовище, отягощающее землю, изверг, которого существование посрамляет человечество.
И ты молчал об этом до сих пор? Ты, рыцарь, позволил быть в праздности мечам нашим, когда страдала добродетель и невинность? Оридани!
Но когда б ты знал имя победителя?
Клянусь престолом Божиим и правосудием Сидящего на нем до тех пор не успокоиться, пока труп хищника не распрострется у сего гроба! Кто он?
Сатинелли!
Сатинелли? (Стоит в окаменении)
Слушай, слушай! Сердце твое раздерется на части, дух твой займется от неистовства, но ты до тех пор не успокоишься, пока труп хищника, труп преступного Сатинелли не распрострется у сего гроба.
Клянусь невинностью, здесь почивающей, клянусь священным долгом рыцаря исполнить свою клятву. Кто она?
Лорендза Кордано!
Сатинелли!
Она была похищена вместе с своим супругом.
С ним вместе?
Он был заключен в оковы, посажен в тюрьму.
Злодей! злодей!
Лорендзе представлены были все удовольствия света: роскошь, нега, великолепие; одного от нее требовали — согласия на любовь!
Бездельник!
Всё отвергла, всё презрела она, и — Корабелло, теперь слушай меня внимательнее — Сатинелли после всех искушений, всех приманок приступил к угрозам; с презрением смотрела она на изверга — и он устоял в своем обещании.
Сатинелли!
Она заключена была в сей комнате — и первый опыт был голод. Три дни, три ночи терзалась она гладом и жаждою.
Сатинелли!
Тут пришел он подтвердить свое решение — и был отвергнут. Страшное проклятие из уст Лорендзы посыпалось на темя изверга. Тут небо положило испытать крепость смертного; желало узнать, до какой степени может продлиться его терпение, и — слава человечеству — Лорендза выдержала опыт! Ангел света улыбнулся, видя душу ее, носящуюся на ее губах, — и Сатинелли, этот бич, эта пружина ада, видел себя презренным, приступил к новым опытам. О Корабелло! как тяжко мне произнести ее участь, но каково было ей переносить ее! Лорендза окована была с ног до головы. Она простерла руку в оковы — и улыбалась! Поднесена была ей отрава, которая бы мучила ее, не умерщвляя, она выпила — и улыбалась.
Перестань, жестокий, перестань! Какой злой дух внушил тебе слова сии? И кто из смертных мог на это решиться?
Демоны бездны трепетали, видя сие позорище[141], — и Сатинелли был спокоен.
Невозможно, быть не может!
Тут в первой раз показалось смятение на лице ее, и слезы засверкали на глазах страдалицы. Но милосердие Небес послало в грудь ей бальзам утешения. «Вздох сей, — сказала она, — посвящаю я Богу Милосердия и мщению детей моих!» В сию минуту, когда весь свет ее оставил, писала она к Элеоноре.
К Элеоноре?!
Сестре своей, писала о своих бедствиях, и Валентин отправил ее письма, но ответу не было. Ярость пылала в сердце Сатинелли. Беспокойство когда-либо преодолеть ее терпение наполнило его неистовством. Кинжал прошел сквозь сердце, и последний вздох ее посвящен Богу Милосердия и мщению детей ее.
И страшному и удовлетворительному мщению всего живущего. Но где девались сии несчастные? Или страдания их матери не тронули их сердца? Или ее стенания не коснулись беспечного их слуха? Если случай отдаляет их от мест сих, мест ужаса и отчаяния, если не могут они достигнуть гроба своей матери и принести удовлетворительную жертву, — то, Оридани, я беру сию святую должность на себя. Глагол Всевышнего, священные законы рыцарства обязывают защищать невинность и мстить злодею.
Так пади перед сим небесным изображением, преклони колена перед прахом добродетели, облобызай истлевшие остатки гонимой невинности. Знай: Лорендза, сия божественная добродетель, этот чистейший ангел в виде смертной... Хвались, Корабелло, ты — сын Лорендзы!
Ты единственный сын Лорендзы и престарелого Кордано. Он, он и теперь, твой отец, и теперь еще томится в оковах. Ты и Эмилия — хвалитесь небесным милосердием! — вы дети Лорендзо и Кордано.
Вечный! Вечный! (Падает на землю) Сколь непонятны суды Твои!
Вот он, вот он, Эмилия! Лорендза!
Матушка! Братец! (Падает на колени)
Лорендза!
Святая добродетель! твой прах покоится во гробе, но твой дух с улыбкою парит над нами! Спустись и благослови!
Насилу я опять в своем покое! Проклятый замок! Куда ни повернись, везде гробницы. Мудрено ль попасться какому демону. Тогда прости свет!
Ах!
Что ты? Это я.
Кто?
Валентин!
Ах, добрый старик! Беги, пожалуй, в ту комнату, где стоит гроб. Ты знаешь!
Зачем?
Там маркиза с Эмилией. Ах, Боже мой! Как всё чудно.
Элеонора не возвращалась?
Я не знаю! Я бросила ее у гроба. Что-то там будет с нею? Валентин, скажи, пожалуй: отчего маркиз наш так сердит?
Спроси его.
Он показался мне бездельником.
Почему же?
Честный человек так зол не бывает, а он — изверг.
Га!
Ах!
Что ты?
Здесь есть дух!
Тебе послышалось.
Мудрено ли здесь быть духам, если господин замка самый — Сатана.
Ты бредить, дочь моя. Скоро ль маркиза здесь будет?
Не знаю. Валентин! зачем притворяться? Я всё знаю.
Что ты знаешь?
Что? Разве забыл ты — поутру ты говорил маркизе о каком-то бедном графе. Элеонора плакала.
Откуда ты взяла это?
Ты рассказывал ей о Лорендзе, и она рыдала.
Ты это знаешь?
Почему не так? Ты говорил о детях того графа, что они отсюда близко, очень близко.
Ты лжешь, Розалия.
Ах! ты хочешь провести меня! А уличить ли тебя?
Ты очень любопытна.
Вы все согласились сегодни посетить его — ты, маркиза, Эмилия, еще какой-то господин, которого она называла сыном графа.
Га!
Ах, Мать Божия! Тут верно дух!
Ага! чудовище, изменник!
Ах! (С воплем убегает.)
Государь!
Что? что? подлый невольник! Коварный раб! Это верность? Шпион! Где ключи?
Что ж ты молчишь? Или страх сковал преступный язык твой? Чего ты трепещешь?
Маркиз! Поверьте, что я трепещу не о себе: седая голова сия не думает уже, небесные ли громы или удар кинжала раздробит ее. Поверьте, я трепещу не о себе.
О ком же, вероломный? Не я ль воздвиг тебя из праха ничтожества?
А кто меня туда повергнул?
Я открыл тебе душу свою.
Да будет проклята та минута, в которую осмелился я быть поверенным злодея.
Послушай! Два слова: блаженство, смерть!
Блаженство? Ах, маркиз! Удар небесный истяжет некогда за все блаженства такого роду; и в тот день, когда Небесный Судия повергнет дом сей в пропасть, когда священная кровь Лорендзы, смешавшись с пламенем гееннским, будет свирепствовать под нами, — о, тогда такая смерть исхитит меня из вечной гибели.
Безумный! Где Элеонора?
У Лорендзы!
Кто провел ее к ней?
Я.
Эмилия?
Вместе с Элеонорой!
И...
И таким из смертных, которого одно имя потрясет тебя во всём составе.
Довольно! Ты теперь на краю гроба; когда еще жизнь мила тебе, скажи мне: кто он?
Царь небес! прими последнее мое моление! Спаси жизнь несчастного Кордано и покажи еще ему земные радости.
Спаси Эмилию, спаси Элеонору — они достойны лучшей участи!
Спаси и его — его, чья жизнь необходима стольким добродетельным смертным! Спаси, с ущербом собственной моей жизни.
Спаси, спаси!
О Господи!
Несчастный! Что теперь? Пей кровь свою, терзайся ужасом, когда ты мог блаженствовать! Всё постигаю я! Густая тьма спадает с глаз моих! И пламя, пожиравшее мою внутренность, с какою-то легкостию, с какою-то приятностию льется из жилы в жилу. Вся гроза прошла, и будущее обещает мне радость, обещает мне веселие, какого не чувствовали в сердцах своих Калигулы и Каракаллы[142].
Помни полночный час!
Ага! (Убегает).
Отец небесный! помоги мне! (Поднимается и падает) Нет! еще не время — мертвые еще не встают. Творец, Творец! (Силится встать — тщетно) Должно успокоиться — моя могила вырыта! Господи!
Что? Чувствуешь? Подай ключи! Мне надобно с ним видеться.
Постой! Я прежде схожу к Сатинелли и посмотрю, чем он занят. (Идет, наступает на Валентина и отскакивает) Кто тут?
Постой, уймись, клубящаяся кровь, дай мне силы собраться с духом. Кто тут?
Старик! ты это?
Господи!
Ты весь в крови! Что с тобою сделалось?
Скорее, скорее, скажи нам, если можешь, что с тобою сделалось?
Несчастные! Я оставляю вас. Элеонора! где дети графа?
Здесь, здесь. (Поддерживает его)
Оставьте меня, не беспокойтесь, дети любезного мне человека. Ах! я умираю! Не теряйте времени, скажите графу — я... я ожидаю его вместе с Лорендзою у врат Царствия Небесного! Господи! неужли Ты меня отвергнешь, презришь? Простите! Боже, Боже! (Умирает.)
Не забудь и нас, божественный страдалец. Не забудь и нас в твоей молитве. Дух Лорендзы, призри! И внемли сему святому: он уверит, что последняя капля крови твоего сына посвящена тебе и Богу. Друг мой! мой Оридани, не оставь меня в сии решительные минуты. Пойдем к злосчастному отцу — и я паду пред ним, облобызаю цепи праведника и умру у ног его. Оридани, веди нас!
Октавий, Эмилия, поспешим к нему; но, Оридани, — ты должен остаться.
Так, синьора! Я останусь!
И ты не жаждешь видеть старика в несчастии? Ты равнодушен к бедствию других? Эмилия! проси его! И если голос дружбы для него невнятен, то, может быть, ты сделаешь более. Проси! Моли его!
Октавий! Или ты думаешь, что Сатинелли теперь в бездействии? Что, ежели опять он обнаружит наши тайны? Октавий! Рассуди — и ты согласишься! Мне непременно должно остаться здесь. Я буду при нем неотлучно, я усыплю его неистовство, но если это не поможет и хитрость не успеет, то я явно сам обличу тебя. Я вымышлю какие только можно клеветы и распущу такие слухи, такие вести, которые сразят его; не огорчайся, Корабелло, всё пройдет, всё скоро кончится. Но если и в сем я не успею, если предосторожность наша покорится коварству хищника... Октавий, тьма смертей во власти человека; тогда чрез сих защитников противу злодейств и распутства, чрез смерть мы там соединимся вместе, там — и начатое дело поручим Верховному Мстителю!
Не думай, не думай так печально, Оридани! Какое-то небесное веселие оживотворяет дух мой! Какая-то святая уверенность на правосудие небесное, какая-то надежда дает мне новые силы. Есть Бог — есть и правосудие!
Есть Бог, есть мститель — и будет воздаяние[143].
И будет награда!
Будет!
Будет!