Или упрямство ее превзойдет мое терпение? Я совсем помешался! Ненастье за ненастьем! Буря воет над моею головою. Я спокоен! Спокоен? Кто сказал? А недеятелен! Ого пропастей отверсто передо мной — я сплю! Неужели эта женщина думает соделать чудо и своими воплями, своими слезами и каким-то непонятным героизмом свести меня с ума, задержать в великом парении моем? Неужели для того терял я силы души и тела, губил весну наилучших лет своих, чтобы теперь, когда морщины начинают есть мое лицо и волосы мои белеют, чтобы теперь я сделался ханжою и рыдал, смотря на дьявольские слезы женщины? И обо мне она так может думать? Безумная! Или она мечтает, что кинжалы вселенной притупились и обессилен яд Италии? Или мечтает она, что сия рука, полная крови, и совесть, этот червь, этот полновластный тайный бич, что совесть моя страшится наконец проклятий? Право? (Хохочет.) Не думает ли она, что Сатинелли убоится сделать то, на что отважился Монтони? Или теперь я уже не тот, пред которым трепетали некогда князья и герцоги? Не предо мною ли рыдал Кордано на коленях, и не в мое ли недро струилась кровь Лорендзы? Я смотрел тогда на истлевающую душу ее, душу, красоты мною боготворимой, смотрел и улыбался, пил ее слезы и улыбался, пил кровь ее и улыбался; то теперь ли, теперь ли... О! так обидно могла обо мне подумать Элеонора! Все ужасы земные соберу я на главу ее, все бездны гибелей отверзу под ее ногами, растворю источники смертей перед ее глазами; если же и их она не убоится, если сохранит твердость там, где трепещет сам изобретатель, тогда — о! тогда пред целым светом я посмеюсь вам, бездны изобретательных духов, тогда изобличу вас в бессилии, оспорю скипетры светоносцев и поставлю престол свой на западе[134].
Что?
Всё мое искусство — одни ребяческие затеи. Элеонора смеется выдумкам и презирает угрозы.
Презирает?
Заведу речь о яде, о кинжалах — она смеется.
Смеется?
Представлю ей страшный род пыток, изображу так живо, так натурально — она смеется.
Смеется?
Не веришь? Одно имя Лорендзы так оживотворяет дух ее, как святое имя Папы — крестового рыцаря!
Не знаю...
Так ты потерял уже надежду как-либо когда-либо узнать от ней о роковой сей тайне? Рапини? Для того ли столько трудились мы, подверглись страхам, беспокойствам, чтобы у пристани претерпеть такое злое кораблекрушение?
Я сын надежды! Не отчаивайся! Конечно! и кого б такие угрозы не смутили.
Напротив.
Они веселят ее? Так знай: кто устоял против такого роду искушений, тот другому непременно поддается. Это закон природы.
Ты знаешь средство?
Самое простое и даже проще, чем ты воображаешь.
В подземелье?
Нет!
Дать яду, который бы умерщвлял на каждом шаге?
Нет!
Повесить на колесе?
Нет! нет! И сколь бы ни действительны все эти средства, только тут они не нужны. Ей надобно во всём дать волю.
Что?
Сделаем ее владычицей над всем замком, вручим ей полную волю и будем угождать малейшему ее желанию. Пусть всё прошедшее улетит из головы ее. Представь опять себя влюбленным в ее прелести, не дорожи своими похвалами, не скупись на ласки, рассыпь опять перед ней цветы любви — поверь, она не ангел, кровь закипит, сердце забьется.
Ах! как ты глуп, Рапини! Этим не соблазнишь и последней девки.
Так-то ты искусен в любовных подвигах? Божусь тебе и отвечаю своею головою, если мы не выиграем. Не правда ли, что с самого замужества ты приучил ее к своей суровости? Она впивала в себя помалу яд печали и теперь смеется твоему блаженству! Опять надобно познакомить ее с удовольствиями жизни, разнежить сердце, душу расширить приятным впечатлением к всем забавам и весельям, и тогда... Неужли ты еще не понимаешь? Вить это очевидно! Что сокрыла она от человека, которому желала гибели, тем, без сомнения, предостережет мужа, коего жизнь сопряжена с ее весельем.
Если ж...
О! если ж и тут сопротивленье — то быстрое, стремительное нападение будет действительно. В отверстую к одним весельям душу посеешь ты ужас внезапной смерти! Сердце, коего каждое биенье знаменовало блаженство, погрузить в смертельные напасти — и сего-то человек не может уже перенесть, и тут конец ее терпению, она падет.
Восторжествую? Это счастие мне кажется непонятным.
Признаться, ты сам себе непонятен. Что вздумалось тебе жениться на такой женщине? Как страсть слепа. Куда девалась твоя решимость, расторопность? Ты женился, сам не зная на ком.
Ты не знаешь сам, о чем говоришь!
Или алебастровые щеки ее так тебя сманили? Или железные губы распалили твое воображение? Мутные глаза, погребенные в свинцовых ямах, придали мыслей о блаженстве?
Перестань, Рапини, когда не хочешь, чтобы у тебя подеревенели губы и посинели щеки.
Не беспокойся! Бешенство — моя стихия. Беспрестанное несчастие заставило меня сойти с ума. Но ты, Рапини, кажется, должен ко мне привыкнуть.
Ах, Сатинелли! Если б знал ты, как несносна мне твоя скрытность!
Что нужды, хотя б ты и знал.
Я весь к твоим услугам.
Если упаду я в пропасть и младенец будет предлагать мне помощь свою, то я плюну ему в глаза.
Давно ли ты стал так думать?
С той минуты, как назвался Сатинелли.
Бывал ли ты когда влюблен?
Как тигр!
Рапини! Ты не можешь чувствовать своего блаженства! Знай, что человек, покуда любит зверскою любовию, до тех только пор и счастлив. Тот только представит счастие свободы, кто несколько лет томился в цепях. Кто не был влюбленным, тот не может и представить, что значит быть влюбленным.
Рапини!
Что?
Мне нужна помощь!
Я весь к твоим услугам.
Я не могу положиться на одного тебя.
Надежда есть лучший вождь жизни!
Но если этот вождь не может вести меня далее?
Тогда отчаяние заступит его место — а оно всегда доводит к своей цели.
Правда! Его призвать мне остается и предаться на произвол случая. Рапини, слушай, что скажет тебе друг твой: постарайся поселить вероломную надежду в ее сердце, но если не успеешь, если не успеешь — то, закрыв глаза и взявшись за руки, мы повергнемся в объятия отчаяния.
Зачем беспокоиться прежде времени — говори!
Как скоро наскучила мне пустыня и замок, окруженный со всех сторон пропастями, опостылел мне, я отправился в Турин[135], чтобы там рассеять себя хотя немного. Не пробыл я двух дней, как слух за слухом о какой-то прекрасной милой вдове наполнил мое воображение каким-то странным чадом. Бал за балом, пиры, концерты, беспрестанные праздники давала она целому городу. И скоро, скоро сделалась Аспазией своей провинции[136]. Меня однажды пригласили на бал. С обыкновенною своею мрачною миною, со всем угрюмством на лице, с которого еще не смылись капли крови Лорендзы, я вошел в собрание, увидел королеву игр — сию высокомерную обезьяну, которой кривлянье и коверканье выдавали за высочайшие примеры остроты и ловкости. Приметя, что эта кукла дышит жеманством и упивается смешною лестью, и я с своей стороны наговорил черт знает чего; никогда не думал, чтобы сему поверили, и — и, однако ж, поверили. Она взглянула на меня такими глазами, что я отвернулся и едва не лопнул от досады; я убежал из залы и после, как опять оправился, увидел себя в саду, на дерновом канапе, подле небесного творения, ангела, девицы, коей один взор рассеял презрение на лице моем к их полу; кровь бросилась к лицу; я остолбенел — и она скрылась. Вдова эта была Элеонора; ангел, небесная девица — Эмилия!
Элеонора — и Эмилия.
Ты удивляешься?
Какая странная догадка. Что мне думать?
Что хочешь! Я увидел ее; кровь выступила на лице моем, глаза блистали пламенем кипящей юности, и сердце сказало мне: «Сатинелли! ты не будешь счастлив, если это райское творение не озлатит своею улыбкою дней твоих». Я послушался голоса сердца, со всех сторон обдумывал и со всех сторон увидел невозможность. Элеонора всё еще думала о браке, и ненависть ее к Эмилии была безмерная. Я сделал оборот, понятно? Я предложил руку матери, дабы тем самым мог легче приобрести сердце дочери.
Изрядно. Тут довольно политики.
Вскоре после сего я сделался супругом — и за все мученья, какие должен был вытерпеть как муж, я награжден был каким-то спокойным, сладким чувством как отец!
Что ж, ты довольно счастлив!
Так казалось! Как вдруг ужасная туча помрачила и так уже довольно бледное и слабое солнце моей надежды. Ах! я узнал, что эта кроткая, любезная Эмилия, любит — и натурально не меня, любима — и натурально не одним мною. Два рыцаря, Октавий Корабел-ло и Пётр Оридани, сделались мне явными соперниками, вероятно, сами того не зная. Тут я решился наконец пленить Эмилию подарками; но Эмилия была необыкновенная девушка — при всём том, мои доходы невелики; я предложил моей жене, чтобы всё свое имение она укрепила за мной, и — я получил отказ. Что было делать? Я решился ехать в свой Мертвый замок и здесь положить последнюю кисть на картине. Но не успел сюда приехать — новый гром гремит, и туча моего воображения еще мрачнее прежнего. Кордано имеет детей.
И они живы — что делать!
И я не знаю, где они! Мучительная неизвестность! Но я нашел средство. Если в сем замке об них ничего не знают, то опасность не велика, если ж и знают, то непременно должен знать и самый граф. Я подозреваю Валентина. Когда об них и Кордано знает, то клянусь, Рапини, не видать солнечного восхода, если и я об них не узнаю. Хотя бы путь к ним был чрез трупы всех — Кордано, Элеоноры, Корабелло и всех, кроме тебя и Эмилии. Клянусь!
Что, Валентин?
Маркиз! С самого утра подле ограды видны были шайки разбойников — по всем приметам, они готовятся напасть на замок. Не прикажете ли взять осторожность?
Поди, Рапини, и вели моим рейтарам, чтоб были в порядке. Я скоро сам отправлюсь посмотреть все укрепления.
Где Элеонора?
Она в зале, с гостями. Все удивляются, что вы так скоро их оставили.
Удивляются? Кто удивляется? Кто проникнет глухую бездну моего сердца и смеет удивляться? Позови ко мне Элеонору.
Хорошо! Послушаюсь Рапини! Истощу пред нею все ласки и учтивости, сделаюсь хамелеоном — и, если угодно будет Элеоноре, я даже готов плакать, только б тем свести ее с ума!
Синьора! Вы кстати пришли с Эмилией. Послушайте! Мне надобно отлучиться из замка, а вы останетесь с гостьми. Возьмите ключи у Валентина; погреба мои для вас открыты, я хочу угостить всех по-графски.
Маркиз! Такая доверенность! Извините, я не ожидала.
Если вам не нравятся ваши покои, вы можете велеть отвесть себе другие! Давича, поутру, я был в духе — прошу извинить. Нимало не хотел оскорбить я вас, но дело сделано — простите. Я теперь иду из замка и надеюсь скоро возвратиться! Я себя почту счастливым, если вас найду спокойнее. (Скоро уходит.)
Спокойнее? И это сказал мне Сатинелли! О! меня не так легко обмануть, Эмилия! Неужли ты поверила его учтивству, его ласкам? И ты думаешь, они от чистого сердца? Ошибаешься, моя любезная! Гораздо опаснее бывает гром, когда он бьет не из угрюмой тучи. Тут его никто не опасается, не стережется — но смерть всегда его спутница. Нет, нет! Со всех сторон погибель — нет спасенья!
Не оставляйте меня, сударыня, не оставляйте, бога ради! Ах! зачем я не могу назвать вас своею матерью! В одну минуту я потеряла оба, счастия. Утешьтесь!
Эмилия! Мне должно всё тебе открыть. Как скоро я вздумаю о сем, то мой язык деревенеет, но и самое молчанье для меня тягостно. Приготовься, Эмилия! Сбери всю свою твердость, какая только может быть в груди семнадцатилетней девушки. Я надеюсь на тебя! С терпением сносила ты огорчения от меня — то неужли теперь... (Останавливается.)
Ах! Бога ради, синьора! позабудьте о прошедшем! Прежняя ваша суровость нимало меня не огорчала, но теперешние рыдания ваши приводят меня в отчаяние!
Между славнейшими фамилиями в нашей стороне фамилия Корданов была из первых. Правота душевная, благородство мыслей и решительная твердость старшего в фамилии приобрели им всеобщее почтение. Но откровенность, простота его, любезность характера доставили ему всеобщую любовь. Жена и друг составляли его блаженство: красота Лорендзы умягчала суровость рыцарской жизни, а друг его, веселый, замысловатый Монтони, рассказами своими наполнял пустые промежутки его времени.
Монтони!
Так! Маркиз Монтони был ближайший друг великодушного Кордано! Четыре года прошли как несколько часов — и двое, двое детей доставили им новые радости. Октавий и Эмилия были утехою добродетельных родителей.
Эмилия!
Так звали дочь графову. Однажды ввечеру Кордано, возвращаясь с охоты, едва успел подъехать к воротам, как получил известие, что Лорендза похищена! «Кем?» — вскричал он, и сабля заблистала в руке престарелого героя. «Монтони!» — отвечают, и он без чувств свалился с лошади. Скоро он пришел в себя, видит тысячи рейтаров, вкруг его толпящихся, вооруженных с головы до ног. Он поклялся ужасным мщением — и мщение произнесено было его тысячами. Он погнался, догнал преступного Монтони, сразился — и победил.
И победил!
Победил и отнял из рук его Лорендзу, но злодей укрылся. Долго бодрствовала месть в груди Кордано, долго искал он следов вероломного Монтони — тщетно; и наконец опять он стал по-прежнему откровенен и весел, начал изглаживать из памяти свое несчастие, как вдруг — Эмилия! и тут-то собери свое внимание — как вдруг в одну ненастную полночь осаждают Корданов замок; прежде нежели он мог собрать смятенных ратников, дать им нужные приказы, замок запылал со всех сторон, ворвались хищники, разбито войско — и я узнала это на другой уже день. Поутру приезжаю я туда и вместо замка и огромных садов вижу кучи тлеющих колонн, и — так угодно было небесной благости, ничему иному должна я приписать сей случай — я увидела детей несчастного Кордано. Я увидела обоих, ползающих на траве нагих, лишенных помощи и защиты. «Где Кордано, где Лорендза?» — беспрестанно спрашивала я у всякого, но никто не мог сказать ни слова. Я, оставя сына попечениям соседственного рыцаря, взяла к себе Эмилию!
Боже мой! теперь начинаю я несколько отгадывать.
Тебя взяла я к себе, моя Эмилия. Ты — дочь Лорендзы, а я, ее сестра, тебя взяла я на свои руки. Прижмись ко мне, пади в мои объятия! Когда я не могла исполнить в точности обязанностей матери, то я ужасно за сие наказана; пади в мои объятия, не дай мне умереть от горести, великодушна будь, Эмилия! (Обнимаются)
И таким плачевным случаем лишилась я своих родителей!
Нет, нет! Как благодарила бы я небо, если б Эмилия таким плачевным образом лишилась своих родителей!
Боже, Боже мой!
Чаша горести была исполнена, и надлежало ее выпить. Эмилия! о, если б ты знала, сколь горька была смертельная чаша сия, ты бы лишилась чувства. Смотри на меня, смотри на эти иссохшие щеки, на эти впалые глаза, на эту истощенную грудь — это не от счастия! Но и я, и я, если воображу несчастную жизнь ее, тогда моя мне кажется раем.
Боже, Боже! И это всё сделал Монтони.
Монтони, чудовище, изверг, друг добродетельного Кордано. Всё это сделал Сатинелли!
Как? Маркиз?
Супруг мой! Я несчастная, обольщенная женщина!
Ах, тетушка, ради бога, не скрывайте от меня ничего — или я не дочь Лорендзы?
Всё услышишь, услышишь всё, Эмилия, только не теперь. Когда спокойствие твое тебе любезно — не желай знать далее.
Скажите, тетушка, скажите! Печальна была судьба Лорендзы, то неужели я, дочь ее, — ах, тетушка, она могла терпеть, а я неужли не могу и слушать?
Когда тебе любезно мое спокойствие, то не любопытствуй далее.
Довольно! (Кидается в ее объятия) Я не желаю знать.
Синьора!
Что, Валентин? Что тебе надобно?
Мне нужно с вами переговорить о весьма важном деле!
Не новое ли препоручение от Сатинелли?
Нет! Когда вы столько снисходительны, сколько надеюсь и желаю, то послушайте меня! Я старый ваш слуга и сообщу такую тайну...
Пожалуй, не трудись. Я не чувствую в себе расположения слушать чужие тайны!
Ах, синьора! Когда вы точно бывшая супруга рыцаря Пинителло, то не может быть, чтобы вы не хотели слушать о Лорендзе.
О Лорендзе?
О Лорендзе? Боже! что, что?
Подлый старик! Или ты думаешь выведать сим способом тайну, которой все вы, злодеи, столько страшитесь? А! и такие средства употребляет Сатинелли?
Как горестно, когда господин не узнаёт слуги, которой столько к нему предан.
Старик! что ты это вздумал?
Так, синьора. Несмотря на вашу недоверчивость, мне вас нельзя оставить. Вы, конечно, правы! Кто из честных людей может любить поверенного Сатинелли? Но вы, конечно, выслушаете меня, седого, верного слугу графа Кордано!
Позвольте, сударыня, говорить ему — пусть говорит он со злым намерением, лишь только б говорил о Лорендзе.
Старик! Почему ты меня знаешь?
Я вам сказываю: если вы вдова Пинителло, то имя...
Если лесть или коварство готовы водить языком твоим, то не произноси сего имени. Оно священно. И да обратится тому в ужасный грех, если дерзнет кто произнести его с злым намерением.
Да обратит мне Бог в страшный грех, если я осмелюсь святое имя Лорендзы произнести без благоговения. Велите удалиться молодой сей госпоже. Она всего не может слушать.
О! она должна выслушать.
От чего начать мне? Чем кончить? Но если вы Элеонора, то с чего я начну, вы поймете, и чем кончу, вы довольно будете чувствовать. Вы знаете, что вы сестра Лорендзе?
Знаю.
Также знаете вы — и она была в сем замке.
Знаю.
И, верно, вы знаете это из писем, писанных отсюду.
Так и ты известен о сих письмах? О, не может быть, чтоб ты был злобный человек. Лорендза открывала тебе свои тайны — ты должен быть добрый человек! Скажи, что было с нею далее?
Любезный старик! зачем тебе таить от нас — она жива еще?
О! без сомнения! Небесные не могут умереть!
Так ее нет уже! Боже, нет уже!
Да благословит Господь дух праведный — мир праху ее, освободившемуся от земных горестей.
Что сделалось с нею? Если ты был поверенным ее несчастия, то, без сомнения, ты знаешь и об ее успокоении. Здесь умерла она?
В сем самом замке Бог кончил бедствия ее. Ах! здесь она томилась дни и ночи, здесь страдала голодом и жаждою — и здесь наконец... (Плачет.)
Ужасно! Среди толпы злодеев, извергов человечества нашелся один, который принимает участие в судьбе ее! Да благословит тебя Бог!
О! я на Него надеюсь. И если мне еще удастся успеть в одном, то я спокойно опущусь в могилу и буду твердо ожидать блаженной жизни за гробом. Бедная Лорендза в последнюю минуту томительной жизни своей обещалась молить Творца, дабы и я причтен был к лику праведных. И если ее молитвы будут презренны, то кто из смертных может надеяться на благость Божию?
Итак, она сделала тебе препоручение?
И с вашей помощию я надеюсь его исполнить. Бог, сам Бог послал вас сюда.
Говори! говори скорее! Всё, что только осталось в моей власти — и даже жизнь моя...
О нет! Она сего не требует. В ту страшную полночь, когда Монтони овладел изменнически нашим замком, граф, графиня, несколько рейтаров и я — все розданы под особливую стражу и по шестидневном странствовании, всё ночью, достигли мы до этого замка. Тут-то начались все наши бедствия. Товарищи мои решились уйти, соглашали и меня, но мне хотелось или спасти господ своих, или самому погибнуть. Я остался, сказал об этом графу и выискивал удобный случай, не удастся ли мне спасти его. Всё тщетно! Всё было предпринято. Товарищи мои ушли. Граф рыдал, благодаря меня за верность.
Чем воздать тебе за доброе твое дело?
Если б мне удалось исполнить его препоручение, то я почел бы себя с избытком награжденным за все труды и за все старания. Тут — но я не смею произнесть теперь ни слова об участи Лорендзы: ваша дочь довольно молода, она не сможет всего выслушать.
Довольно! Я знаю всё из последнего письма ее.
И это письмо писал уже я. Она сама была не в силах и водить рукою. Кто может только вообразить ее страдания, кто представит их во всей их полноте — и тот уже довольно несчастлив, но кто их переносил... Поступок мой привязал ко мне Монтони. «Старик! — сказал он. — Мне приятно видеть тебя мне преданным. Я хочу доказать мою к тебе доверенность. Ты будешь отныне стражем графовой темницы».
Небесный Боже! Так он был заключен!
Так он томился в темнице? Господи!
Я сам не знал, что делать! Как я мог, не проливая слез, смотреть на цепи, отягчающие руки моего господина?
Он был в оковах!
Был в оковах!
Но другая мысль: если я откажусь от новой должности, она поручена будет другому — и тогда, тогда лишусь я отрады плакать на его коленях. Я принял должность.
Он томился в оковах!
Оковы сии были оковы праведника!
Лорендза скоро сошла в гроб (Элеонора и Эмилия плачут), и вскоре Сатинелли (Монтони вздумалось так назвать себя) отправился из замка. Тут я с графом проплакал целый день.
Неужели и тут не мог ты найти случая?
Когда бы я оставался полным господином в сем замке — может быть, а то Монтони оставил здесь Рапини, первого по нём злодея. Он держал весь замок во всегдашнем страхе, отлучался только на малое время и всегда имел шпионов. Часто с графом просиживал я целые ночи, плакал с ним вместе, утешал его будущим блаженством и надеждою на радость, обещанную на небе праведным. В одну из сих минут он сказал мне: «Старик! Я чувствую, что мне здесь назначено кончить несчастную жизнь свою — но Бог мне дал детей. Ежели ты когда-либо проведаешь об них и будешь иметь случай сказать им или, по крайней мере, написать — то объяви им об участи их отца и закляни ужасным мщением; ежели они его исполнят, то на моей могиле благослови их, ежели же презрят отцово завещание, то моим попранным именем произнеси на них проклятие, и мой дух, возникнув из глубины гробницы, подтвердит сие проклятие». Я клялся исполнить его повеление. Сколько раз чрез письма я вас просил, синьора, навеститься о сем, но не было ответа. Наконец исчезла вся моя надежда, когда услышал я, что вы по смерти своего мужа вышли за Сатинелли. Граф услышал о сем — и лишился чувств.
О! он отмщен! Он отмщен страшно!
Теперь злой случай принес к нам опять маркиза. Чувствую, что граф недолго проживет, а я не исполнил его веления!
Так он жив еще?
Он жив? Боже, Боже мой!
Он жив — а я не исполнил его приказания!
Он жив? Где? Где? Боже! (Лишается чувств)
Что это? Ах! что с нею сделалось?
Благодари, старик, благодари непостижимым судьбам Вышнего! Ты не мог проникнуть их, роптал! Видишь ли ты эту девушку? Это Эмилия, дочь графа Кордано и Лорендзы!
Дочь его! Господи! это дочь его! (Бросается перед нею на колени и плачет)
Сегодни же ты увидишь и его сына.
Небесные слова! Как я скажу о сем графу?
Что здесь сделалось? Что с нею сделалось, сударыня? Помогите! (Кидается на колени и берет за руку)
Оридани! Сегодни я буду в гробе или назову вас женихом Эмилии, только...
Все бедствия, все ужасы готов пройти я, только бы сия небесная рука указала мне путь.
Изменник! Га! Оридани! это ли исполнение слов рыцаря? Клятва твоя, вероломный, где клятва твоя, коей клялся ты перед Богом?
Друг мой!
Когда еще хотя раз ты осквернишь имя ее языком своим... Но я не обесчещу своего оружия в крови преступника! Отныне проклята капля крови, которая будет течь в моем сердце для вероломного. (Убегает.)
Постой, несчастный! Ты ничего не знаешь! (Убегает за ним.)
Я думаю, уже вечер; Валентин не бывал; голод начинает свирепствовать! И в сем несчастном полуумершем остове еще действует природа! Для чего не исключит она меня из числа чад своих? Зачем я не подобен самому дикому камню, служащему мне постелей? Живу — и чувствую! Ах! для чего живу я и чувствую? Мозг высох в костях моих; кровь улетела из жил моих на воздух, едва могу двигать составами — но я живу еще и чувствую! Боже! для чего я чувствую?
Итак, я осужден здесь умереть? В стенах сего ужасного жилища окончу я бедственную жизнь свою! Замок древнего Юдольфа![137] Кто проникнет страшные твои заклепы? Кто обнаружит ужас, основавший в тебе престол свой? Кто откроет свет надежды в сердце заключенного в тебе узника! Страх, ужас — вечные твои хозяева, и тайны твои сокровеннее судеб предвечного; и кто из смертных откроет их, замок страшного Юдольфа? Отлученный от жены и от детей своих, в тебе сокрою я прах свой, и кто из родных посетит мою могилу? Кто осмелится вступить в твои ограды и достигнуть жилища мертвых? Голод тяготит меня! Неужли определено мне умереть голодною смертию? Неужли доброй Валентин сего не знает? О! он верно бы пришел ко мне и разделил кусок хлеба, и слезу мою перенес бы на гроб Лорендзы, и мои стенания сообщил давно истлевшему ее праху.
Ах, добрый господин мой! Сколько я с вами не видался!
Что? принес ли ты мне чего-нибудь? Я истаиваю от голоду. Целые сутки я ничего не ел.
Вот корка хлеба и кружка с гнилой водою.
Неужли этот раз ты не принес чего-нибудь лучшего? Нет! Благодарю тебя, Отец небесный, и за сию милость, ты печешься о малейшем черве, даешь ему пищу — и я не забыт Тобою.
Но, добрый господин мой, знаете ли вы новость?
Что? Я осужден на смерть? По добродушию ты, может быть, желаешь еще на несколько времени подкрепить истлевший узел жизни? Боже! Боже! Но зачем ты подвергаешь жизнь свою опасности за эту седую голову?
Не беспокойтесь! Участь ваша, граф, еще не решена!
Что ж скажешь ты?
Маркиз Монтони возвратился!
Силы небесные! Моя погибель.
Граф, не беспокойтесь! Бедствия ведут за собою непосредственно и радости.
Ах! Радости? Неужели радость не позабыла старика, пятнадцать лет гниющего в темнице?
Бог смотрит на слезы праведника и посылает надежду в его сердце.
Надежду! Жалкий утешитель! Смотри на мои волосы, от грусти побелевшие! Смотри на кожу, сквозь которую светятся кости, смотри на руки, на ноги — видишь? Ах! и мне мечтать о радостях? В бескровном сердце радость быть не может — в моем нет ни капли!
Грешно забыть Бога, когда мы в счастье, но тем грешнее позабыть его в несчастии; Он общий всем нам утешитель! И прошу вас успокоиться.
Был ли ты у жены моей?
Я каждую ночь читаю целый час священные молитвы над ее гробом.
Благодарю! Так Сатинелли возвратился?
С женою и дочерью!
Элеонора! Ты сестра моей Лорендзы! Бог простит тебе.
Но, милостивый государь, вы забыли уже спрашивать о детях своих!
Ни слова! Долго льстился я мечтою, наконец и та меня оставила.
Вы мало надеетесь на милость Божию!
Безумно было бы ею обольщать себя. Они погибли, нет их.
Неизвестно!
Они погибли в пламени, когда несчастные родители их так поносно оставляли замок. Ах! они погибли!
Почему? Может быть, добрые люди (неужли их нет на свете?), быть может, что родня какая взяли их к себе, вскормили, воспитали...
О! ни слова, ради бога, ни слова! Сердце от радости трепещет, но как скоро я вспомню — мечта.
Приучили бояться Бога и любить добро, быть может, что они сгорают равной нетерпеливостию обнять родительские колена, припасть к груди...
К иссохшей этой груди! Всё перетлело в ней, кроме любви к ним.
Припасть к груди, просить благословения — и позволения мстить обиду!
О, тогда, тогда бы разлилась новая жизнь во всех нервах, я благословил бы их, заключил бы их в свои объятия (встает), прижал бы к своему мертвому сердцу, сказал бы: «Дети! Мстите за обесчещенные седины отца вашего!»
И они сказали бы в один голос: «Мщение, мщение, батюшка!»
Мщение, мщение, дети мои! (Обнимает Валентина и вдруг с трепетом отступает) Мечта! мечта!
Какая сладкая! какая живящая мечта!
Нет — Небо не будет столь милостиво!
Не оскорбляйте его, синьор, не оскорбляйте его такою недоверчивостию. Знайте: дети ваши живы!
Старик! не смейся над отцовым сердцем.
Дети ваши живы, живы — и сей самой ночи вы их увидите.
Я, я их увижу! Валентин! Неужли это один способ погубить меня? О! это самый жестокий способ!
Этой же ночи вы их увидите!
Довольно! Царь небес! Довольно! Это счастие превыше всех земных блаженств! Радость, которой я не заслужил!
Оправьтесь! Смотрите, не измените себе! Вы скоро увидите Монтони!
Как скоро я увижу детей своих, то василисков взор его не отравит моего блаженства. Монтони мне не страшен более.
Вы только тем погубите себя. Один ваш взор, неосторожный, двоезначущий взор оправдает его подозрение.
Так он уже знает об этом?
Злой дух сообщил ему об этом! Он готов отдать половину имения, только бы отыскать их.
Боже милосердый! Они погибнут!
Нет! Не беспокойтесь! Он всякий день их видит, всякий час жалуется им на свои несчастия и сообщает свои подозрения, нимало не беспокоясь.
Так здесь они? Здесь? В этом самом замке? Благодарю Тебя, предвечный Боже, благодарю Тебя! Может быть, что они здесь были, близ тюрьмы моей, слышали мои стенания, слышали сей звук цепей, быть может, а я не знал сего. Ах! я бы не перенес сего — от радости, от радости!
Идут! Так, это Сатинелли! Граф, бога ради, успокойтесь, вы погубите себя и всех нас.
Как перенесу первой взор его? При имени Монтони сердце обливается холодною кровью!
Тише!
Валентин! Что ты тут делаешь?
Я принес ему кружку воды и корку хлеба.
И столько времени болтал здесь?
Он спрашивал меня о времени.
На что? Здесь всегда светло.
Просил, чтоб снять с него цепи.
Снять цепи?
И оковать его в другом месте, потому что кожа подле кистей протерлась до костей.
Однажды сказал я: тогда переменю оковы, как кисти совсем отпадут.
Я то же сказал ему.
Впредь не говори здесь ни слова. Оставь нас.
Граф Кордано!
Неужели маркиз Монтони мог узнать в сем остове прежнего Кордано?
Как и не узнать? Черты лица, с которым ты сыпал на меня благодеяния, глубоко врезались в душе моей.
Не издевайся, Монтони, над Провидением небес! Не ругайся Божьим Промыслом. Что, если когда-нибудь и самого тебя постигнет тяжкая рука Его? О, если бы когда-нибудь постигла тебя тяжкая рука Его!
Я думал, ты уже простыл, забыл горячиться; ан, в тебе остались еще кровь и желчь.
О, как бы я благодарил Небо, когда бы совсем лишен был чувства!
О! совсем напротив. Я чувствую в себе великое удовольствие смотреть на твои гримасы.
Сатинелли! вспомни о том времени, как еще я был графом Кордано.
А я последним нищим во всей провинции? Охотно!
Ты, повергшися у ног моих, молил меня из милосердия принять к себе в пажи!
И ты, по своему великодушию, сделал меня своим другом. А? не правда ли?
Ты скитался бос, наг, без имени и пристанища!
То и другое ты мне доставил; одел, обул, пристроил.
Утешаясь мыслию, что Сатинелли защитит и сам седую мою голову!
Разве здесь теперь ты без пристанища? Не защищает ли тебя сей свод от бурь, дождя и снегу? Доходил ли когда-нибудь к тебе звук грома?
Холод, голод.
Холодный воздух лучше для здоровья, а голод, сказал греческий мудрец, есть лучшая приправа к пище[138].
Сырость.
Спокойнее будешь спать.
На диком камне.
Все угодники так спасались.
Изверг! Ты не боишься Бога! Столько лет томиться в подземелье! Нет души, которой можно бы открыть свои страдания!
Ты очень прост! Зачем всякому открывать свои тайны?
Ты лишил меня имения!
Земного? Стяжи небесное!
Я тебя прощаю!
Благодарен!
Ты лишил меня жены. Да покарает тебя гнев небесный и проклятие Церкви!
Да, если б это так было.
Ты лишил меня детей. Да будет проклята душа твоя пред Богом Правды!
Худо!
Чудовище!
Как будто я для тебя так страшен!
Кровопийца беззаконный!
Всё это хорошо в трагедии. Послушай! Я хочу, — и для сего единственно и пришел сюда, — я хочу примириться с своею совестью и познакомить дни твои с спокойствием.
Спокойствием? И ты можешь хвалиться познакомить меня с спокойствием? И из твоих проклятых уст может исходить спокойствие? Беззаконник! Язва, смертная, всеумерщвляющая язва вьется над головой твоей; смерть видна из твоего взора — и ты еще можешь обещать спокойствие?
Лорендза почивает вечным сном.
Монтони! Не произноси ее имени! Или не чувствуешь, что против воли на щеках твоих показывается бледность, когда дерзаешь ты произнести святое имя ее?
Гм! быть может. Дело в том — мне самому наскучило держать тебя взаперти; да и самому тебе, я думаю, не очень жизнь твоя приятна. Итак, когда хочешь быть вольным, это зависит единственно [от] тебя.
От меня?
Единственно от одного тебя зависит возвратить себе свободу; возобновить свои чертоги, свои замки, нажить опять имение — и кончить остаток жизни в неге и довольстве.
От меня? Монтони! посмотри на эти руки, эти ноги. О! как сладостно истаивать в темнице!
Подозрительный старик. Ты увидишь, что нет ничего чистосердечнее сего признания.
Что мешает произвести его в дело?
Безделица! Как бы то ни было, а всё я уверен — да и ты признаешься, — ты мне не можешь желать добра.
Тебе добра? О Сатинелли! нет в аде муки, какой бы я не пожелал тебе!
Охотно верю. И потому-то я соглашаюсь дать тебе свободу под условием.
Каким?
Оставь в замке мне детей своих.
А! Сатинелли! Теперь открывается твой план! Что, изверг, что? Конечно, они мечтаются тебе в ужасных привидениях? Конечно, узнал ты, что этот скелет, этот изможденный остов имеет руку, сильную руку, которая омоет седины мои в крови моего убийцы?
Га! ты об них знаешь?
Ангел-хранитель мой сообщил мне весть сию, и я спокойно опочил на одиноком камне. Ангел-мститель возвестил тебе об них — и ты вострепетал в вертепе злодейств твоих. Поди от меня, не заражай радости моей своим присутствием. Я мечтаю о Лорендзе и детях своих.
Как? разве не уверен ты, что их нет уже на свете? Они погибли вместе со стенами замка.
Так думал я и плакал — а теперь...
Разве ты думаешь, что есть еще какой-нибудь шпион, которой знает о твоем заключении и известит о сем детей твоих, хотя бы в самом деле они существовали?
Я сего не думал и рыдал; теперь...
Измена! Предательство! Кто был у тебя? Где он? Куда сокрылся? На ком прольется дождь мучений, каковых трепещет человечество? О! мне необходимо надобно проникнуть сию ужасную тайну! Кто был здесь?
Давно окостенело это сердце и ничего не чувствует, кроме презрения к жалкому злодею и мщения неблагодарному.
Мщения? О! теперь узнаешь ты, что значат бедствия на сем свете! (Убегает)
И мщения, страшного мщения неблагодарному! (Падает на колени) Творец! Тебе приношу на жертву первое биение радостного сердца; я увижу их, детей моих, увижу — вечная благость!