·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·   ·

На двадцати судах с едва прикрытым днищем —

            Чтоб выбить посреди реки —

Тех пленников везли в цепях, в последнем сраме…

            И всех Луара приняла:

Проконсулу Карье, под винными парами,

            По нраву скорые дела.

Вот этих слизняков, приказчиков разбоя —

            Фукье, Дюма, как на подбор, —

Где, что палач и вор, равны между собою

            Судья, присяжный, прокурор, —

У, как я их хлестал, багровых от разгула,

            Когда, вином воспалены

И похотью томясь, они сидят оснуло,

            Лоснятся, хвастают, пьяны,

Сегодняшней резней и завтрашним разором,

            Перечисленьем подлых дел,

И радуются им, и песни тянут хором!

            А для утехи потных тел —

Лишь руку протянул, лишь губы захотели —

            Красотки вмиг разгонят хмель:

Поверженных забыв, они из их постели

            К убийцам прыгают в постель.

Продажный этот пол слепит приманка славы.

            Он — победителю вприклад.

Все, кто б ни победил, у женщин вечно правы:

            На шее палачей висят,

В ответ на поцелуй губами ищут губы.

            Сегодня наглая рука

Уже не встретит здесь ей недоступных юбок,

            Стальной булавки у соска.

Раскаяние — ад, где ищут искупленья.

            Но тут не каются, а пьют.

Ночами крепко спят, не зная сожаленья,

            И снова кровь наутро льют.

Неужто же воспеть кому-нибудь под силу

            То, чем бахвалится бандит?

Они смердят, скоты: копье, что их пронзило,

            Само, тлетворное, смердит.