С повязкой пышною надень златой наряд,

О ты, Поэзия, богиня молодая!

Пусть грозы времени светильник твой мрачат, —

В уста Давида лей нектара сладкий яд,

Кисть мудрую его венчая.

В его твореньях блеск великолепных дней

Нам правду подтвердил моих былых речей:[480]

Одной Свободы свет и лишь ее корона —

Источник дивный красоты;

10 Талант не возрастет велениями трона;

Лишь вольная страна — его родное лоно.

Там жизни юные цветы —

Искусства славные под солнцем благодатным

Растут, победны и сильны

Своим блистаньем необъятным.

Живой палитрой там глаза опьянены,

Пещеры Пароса светлы богов рожденьем,

И дышит бронза там, и портики полны

Священным мрамора движеньем.

20 О дева чудная с напевностью речей,

О нимфа нежная, крылатая сирена!

Немеет твой язык в палатах королей,

Невернее твой шаг, величие — тусклей

В сетях условностей и плена.

Мерцает твой огонь, бледнеет красота!

Лишь гений творчества, свободная мечта

Сокровища дарит; здесь власть твоя сверкает, —

В природе, в вечности цветет.

Здесь горд могучий шаг. Чело светло пылает,

30 Касается небес. Огонь твой озаряет,

Пронзает все сердца. И ждет

Свобода от тебя пособничеств чудесных,

Чтобы расторгнуть гнет оков.

Слетая с губ твоих прелестных,

Она невидимо минует крепь замков,

И не страшат ее зубцы темницы мощной,

Подъемные мосты, провалы черных рвов

И оклик стражи полунощной.

Ее могущество вещает речь твоя,

40 Растит его в мужах, от знанья поседелых;

Тобою спаяна, не страждет их семья;

Ждут срока своего — сограждане, друзья,

Во всех веках, во всех пределах.

Давида за собой твой гений увлекал:

Когда он к прошлому на лоно приникал,

Уйдя в страну могил от родины плененной, —

То под божественной рукой

Горело полотно светло и упоенно:

Цикута горькая, вино вражды бессонной,

50 Сократу давшее покой;

И первый консул, тот, чья твердость нерушима,

Кто больше консул, чем отец,

У ног возлюбленного Рима

Вкусивший злую скорбь всех доблестных сердец;

И нищенский обол[481] — последний дар герою;

И павший ниц Албан, — вот дел его венец,

Дививший мир своей игрою.

Блестящей кисти плод сегодня озарил

Художеством своим грядущего стремнину.

60 Великий Марафон и кровь его могил

Бессмертны гением.[482] Он ныне посвятил

Отчизне дивную картину.

Страдала родина; иссякла кровь ее;

В груди — последний вздох. Познать лицо свое

Ей не было дано. В предсмертные минуты

Овеял страх ее вождей,

И прочь ушли они. Среди ужасной смуты

Сама должна она свои расторгнуть путы.

На три сословья с давних дней

70 Мы все разделены, у всех нас жребий розный.

А ныне слуги алтаря,

Знать и народ, простой и грозный,

Пошлют избранников, их властью одаря.

Версаль их ждет давно, — и воли стяг у входа

И три дворца зовут, ворота отворя,

Сих представителей народа.

Но вот жрецы и знать. Сей золоченый дым

Своею властью горд, и древней, и суровой,

Веками темноты, простертыми пред ним,

80 И предков славою, и золотом своим.

Но равенства святое слово

Ревнивый только смех родит на их устах;

В надменные сердца вселяют черный страх

Вожди, которые правам народа рады,

Сильны страданьями отцов,

Достоинством своим, — и не ища награды,

Сумеют сокрушить столетней лжи преграды.

Сенат народа уж готов.

Здесь, на груди своей, где Франция пылает,

90 Сенаты гордые он слить

Возжаждал. Вот он начинает.

Он должен видеть все. Закон и строй творить,

Доверьем облечен, проникнуть все глубины,

И мудрою рукой бестрепетно раскрыть

Несчастий тайные причины.

Не смеет враг, дрожа, поднять на них руки.

Но хочет устрашить их бойнею кровавой.

Вожди сбираются; но у ворот полки

Отбрасывают их, и злобные штыки

100 Грозят им казнью и расправой.

Ужель бегут они? Нет, нет! Возмущены,

Они скитаются, толпой окружены:

Не так ли, матерью готовясь стать, Латона,

Добыча некой силы злой,

Ища себе приют, брела во время оно,

Чтобы родить богов златого небосклона?

Они нашли дворец пустой:

Упругой сеткою, и легкой, и покорной,

Ты, юность золотая, там

110 Кидаешь часто мяч проворный,

Игрою резвою даруя мощь рукам.

Избранникам страны обитель та простая

Явилась Делосом. О вечной славы храм!

Закона колыбель святая!

Ни яшмой дорогой, ни золотом венков

Не будем украшать то дивное жилище,

Что славно ветхостью. Но пусть во мгле веков

Оно царит меж всех и замков, и домов;

Пусть мертвый плачет на кладбище,

120 Коль родины дворца так и не видел он;

Пусть Мекка и Саис, пусть Дельфы и Сион[483]

Поклонников своих утешат меньше хоры,

Чем верных Франции сынов

Утешит этот храм. Пусть вечно видят взоры

Сословье третие, сих твердых средь позора

Свободы радостных творцов;

Пусть видят, как пришли, отвагою пылая,

Сквозь бурю, ливень и сквозь гром,

Когда им ночь грозила злая;

130 Как все они в ту ночь, в пылании одном,

Здесь обнялись — друзья под этой крышей милой,

Клянясь иль победить, иль лечь в сраженьи том,

Но Францию исполнить силой.

Клянясь не разойтись, не подаривши нам

Закона твердого и власти справедливой:

И прибавлял народ, на них взиравший там,

К восторженных слезам, к смятенным голосам

Рукоплесканий шум счастливый.

О день! Триумфа день! Святой, бессмертный день!

140 Прекраснейший, чем тот, когда Беллоны сень

Благословила вдруг тебя, о Хлодвиг гордый![484]

О солнце, бег ладьи своей

Остановило ты, дивясь на подвиг твердый,

И слушало тех клятв священные аккорды!

День коронованных лучей!

Потомство видишь ты с твоих пресветлых взгорий,

К тебе летит его привет

Сквозь даль туманную историй!

Нетленный твой маяк, веков почет и свет,

150 Во тьму грядущего свои вперяет очи:

Так огнекудрый бег прекраснейших комет

Пронзает мрачный сумрак ночи.

Что делал между тем оставшийся сенат?

Он, увенчав себя, чело нахмурив важно,

И митрам, и крестам, и горностаю рад,

Пытался доказать, что он, как прежде, свят,

И помешать мечте отважной;

И, Францию презрев, восставить свой закон,

И снова возвратить блаженство тех времен,

160 Когда народному не внемля вовсе стону,

Тирана вышнего лакей

Делил сокровища, отчизну и корону.

Но равенство на страх тому синедриону

Нашло и в нем своих друзей:

Вот несколько вельмож, круг пастырей почтенный,

Водимый девственной рукой, —

Рукою совести нетленной, —

К французам истинным явился той порой,

Покинув всех жрецов с их злым высокомерьем,

170 Богатства пышные, безумцев знатных рой

С их родовитым суеверьем.

Но скоро и для сих настал последний срок.

О разум царственный, небесной силы полный!

Могучий твой порыв скитальцев всех дорог

Сгоняет на одну. Вот мощный мчит поток

Умиротворенные волны.

И в общее русло ничтожные ручьи

Сливают все струи, все имена свои.

О Франция, пребудь всех матерей блаженней!

180 Не плачь о злобе сыновей,

Которым не найти занятия презренней,

Чем быть нам братьями: отрекшись заблуждений,

Все на груди слились твоей...

Но что это? Обман? — У вод спокойной Сены

Зачем труба на бой зовет?

Зачем узрели наши стены

Враждебный легион, что кровью обольет

Прекрасной Франции священные угодья?

Дворцовых евнухов над чем хохочет сброд?

190 О, смейся, подлое отродье!

О, смейся, ты, толпа низвергнутых владык,

Развратников, убийц! Но дышит твердь грозою,

Но скованных огней вулкан кипящ и дик,

Но львов раскованных ужасен гордый лик,

И он сверкает пред тобою.

Смотри! Народ восстал! Народ приемлет власть.

Все им побеждено. И бронзовую пасть

Ты, тирании зверь, оскалил здесь напрасно:

И сотни глаз, и сотни рук,

200 И чрево серное, где гром гремит согласно,

Напрасно нам грозят, — слабея ежечасно,

Ты скоро запылаешь вдруг

Во взрывах яростных зубчатых стен и башен,

В крушеньи мерзостей твоих.

И ад Бастилии не страшен:

Всем бурям брошенный, растерзан он и тих.

Развейся, склеп гнилой, лети, как пепл могильный,

Свобода дивная из тех гробниц пустых,

Горда, прекрасна и всесильна,

210 Встает. И молнией в блистаньи облаков

Три цвета[485] яркие в ее руке пылают,

Как знамя длинное. Гремит победный зов,

И звоны голоса, как голоса богов,

Мужей из праха созидают.

Трепещет круг земной. Она рвет траур свой.

Надеждой, гордостью ликует род людской,

И башни черные воспламенились сами.

А там, на всех концах земли

Тираны бледные со страхом и слезами

220 Над потрясенными, над жалкими венцами

В смятеньи руки вознесли.

На шум ее огня из сел летит проворно

Солдат великий легион

И, мчась, как снег лавины горной,

Погибель мчит на наш мятежный бастион;

Но от меча лучей в ее зажженных взорах

Они, возникшие, как вихрь, со всех сторон,

Бегут и исчезают в норах.

Родится гражданин; и строй иных солдат,

230 Как жатва пышная, на нивах возрастает:

С церериным серпом встает за рядом ряд,

И с помощью сынов, что смерть сразить хотят,

Отчизна вольная свергает

Ничтожных королей, изменников, лгунов,

Железных рыцарей, наемных хвастунов,

И злого ханжества слепое исступленье!

Народ французский! Властелин!

Тебе несу цветы любви и песнопенья!

Восставь свои права, вступи в свои владенья.

240 С тобой под уровень один

Святое равенство все сгладит пред собою.

Твой выбор гордо и светло

Родит великих. За тобою

Подъемлет род людской поникшее чело.

И перед нацией, законным господином,

Склонило голову властительное зло,

И доблесть вознеслась к вершинам!

Народ, что стар и нов! Расцветшие стволы

Деревьев вековых! Народ преображенный!

250 Ты — Феникс, что возник из пепла и золы!

Я вам несу привет, чьи факелы светлы

И путь нам кажут неуклонный.

Париж на вас глядит, надежд его сыны!

Вы — нации отцы, вы — зодчие страны,

Вы, кто сумеете составить для народа

Законов мудрых вечный свод;

В нем право первое и древняя свобода, —

Свобода милая, священный дар природы, —

В веках отныне расцветет.

260 Вы покорили все. И рабства нет отныне.

Препятствий пала злая рать.

Вы стали твердо на вершине.

Учитесь же теперь от долге помышлять.

Носители добра, от вас мы ждем немало:

Самих себя и всех сумейте обуздать,

Сходить учитесь с пьедестала.

Будь гражданин всегда. И помни — каждый час

Во всеоружьи ты — муж мудрого совета.

Мужи! Свободный мой услышьте ныне глас!

270 Судья, народ, и вождь, и каждый здесь из нас

Пусть строго держится завета:

Не мните о себе. Таим в душе своей

Мы властолюбие. Опасен этот змей,[486]

Как гибельный анчар с блестящею корою.

Нам отравляют бытие

Владычество и власть приманкою пустою;

Избыток сил влечет желанья за собою:

Кто много может, хочет все.

Доверьем облечен, в сверкании величья

280 Забыть гуманность может он

И ласковый язык приличья.

В препонах дух велик и, ими возбужден,

Влечется к славе он, — в ней счастье и утеха, —

И гибнет, собственной победой побежден,

На рифах быстрого успеха.

Но независимость, народы озаря,

Да не доставит им ошибок тех в наследство.

Держите в берегах грозящие моря.

Народу вашему свободу подаря,

290 Вы буйное смиряйте детство

И к правде, к равенству, туда, где долг и строй,

Свободу юную ведите за собой.

Пусть никакой позор не омрачает мига.

Порвавши цепь обид былых,

Пусть молодой народ в волненьи бурном сдвига

Ярмо постыдное, убийственное иго

С себя не сложит на других.

Ваш первый долг — не дать ему освирепело

В порыве темном зверских сил

300 Пятнать свое и ваше дело.

Не опускайте впредь вы мудрости удил,

Дабы законность мог он защищать со славой

И сталью гибельной, огнем не отомстил

Свое поруганное право.

Народ, не будем мнить, что все разрешено.

Пусть жадные льстецы не помыкают вами,

Всевластные вожди! Глядите, — к вам давно

Вниманье палачей с надеждой склонено:

Убийств они вздувают пламя

310 И, нашу спесь дразня, позоря право, честь,

Возводит нашу страсть в закон их злая лесть.

Как часто слабый дух подвержен их мученьям!

Везде предательство ища,

И гневу нашему, и ложным подозреньям

Они обильный дар несут своим внушеньем:

Так, черным ядом трепеща,

Как виселица, ждет казнимых злое древо.

Безумный пир они ведут

Обиды, крови, казней, гнева, —

320 И каждый день — увы! — на эшафоте рвут

Тела уступленных звериной алчной пасти,

У нас их смерть купив. И кровью сей живут

На нас направленные страсти.

Свобода бережет устойчивость весов

Рукою праведной, и радостен светильник

Прав человеческих: их шлет небес покров.

Народ, свободы дух не зол и не суров;

Его не ведает насильник.

О низкие льстецы! Пусть смерть сразит скорей

330 Вас, развратители народов и царей!

Любовь к властителю, к законности отрадной

Из уст их лживо точит мед.

Но ненависть и страх — вот бог их кровожадный.[487]

На доблесть светлую язык тупой и хладный

Бесчестие и злобу льет.

О, зверь раздавленный и снова возрожденный,

Всегда готовый быть царем,

Калигулами[488] окруженный!

Так, если слабый брат погибнет под ножом

340 Преступной волею своих сильнейших братий,

И если победит убийца, если дом

Родной застонет от проклятий, —

Тогда восторг. “Народ! Владычный суд сверши!” —

Так говорят льстецы: их ложь неистребима.

Не вы ль кричали встарь: “Восторг!” — когда в тиши

Певец-тиран,[489] пьяня кровавый мрак души,

Рукоплескал пожару Рима?

Не так же ль вы, льстецы противной стороны,

Мир убиваете? Различны, но равны

350 В одном безумии вы к безднам равноценным

Своих толкаете владык:

Один, Вандал тупой, в смирении надменном,

Царем желая быть и псом одновременно,

Ползет, подъемля гнева крик;

Другой на свой кинжал печать закона ставит,

Но, как жестокий господин,

Он брата слабого раздавит.

И пусть один — король, другой пусть — гражданин, —

Под масками видны порочные уроды.

360 И, друг на друга встав, не знает ни один

Отчизны, правды и свободы.

Несут им фимиам и ночь, и свет зари;

Хваленья — фанатизм угрюмый разжигают.

Страдальцы, палачи, тираны, бунтари,

Согласья и любви служители, цари, —

Поочередно меч вздымают.

И жаждет небеса против земли поднять

Презревшая закон воинственная рать, —

Несчастья сеятель, слепой, неодолимый...

370 Но нет! Один лишь Божий глаз

Проникнет сердца мрак, для нас неизъяснимый:

Пускай преступного сто раз освободим мы,

Чем без вины убьем хоть раз.

Есть тысячи лжецов, питомцев лицемерья,

Но есть достойные мужи,

Святые жертвы легковерья.

Оставим жалобы. Пусть зреет плод в тиши.

О доблесть, ты жива! И есть сердца меж нами,

В ком к родине любовь без чванства и без лжи

380 Святое возжигает пламя.

Вы, души мудрые, где истина звенит, —

Как скалы твердые, в игре валов смятенной,

О разум, века сын, бессмертен твой гранит!

Да днесь закона власть он миром осенит!

А вы, вы хищники вселенной,

Тираны гордые, хмельные короли,

Откройте очи! Там вы видите ль вдали, —

Нездешний ураган грядущего отмщенья

Встает на вас? О, верьте мне!

390 Предотвращайте вихрь и верное паденье

И нации своей вы облегчайте звенья,

А тяжесть короля — стране.

Сотрите с их груди, израненной в страданьях,

Следы насильнических ног.

Глаголет небо в сих рыданьях!

О, если б добрый царь у нас смирить их мог,

Иль если б добрый меч, рабов спаситель, взмахом,

Сверкнув над вами вдруг, сердца бы вам ожег

Спасительным и вещим страхом!

400 Познайте истину и голос всех времен,

Что право короля не есть причуда злая.

И если скипетр ваш дерзнет попрать закон, —

Убийцы, падайте! Дрожи, коварный трон!

Закона матерь пресвятая —

Свобода светлая, дочь Франции родной,

За человека мстить, злодейство звать на бой,

Несется над землей, суда взвивая знамя.

Дрожите! Грозен светоч глаз!

Ступайте же на суд, ответ держите сами,

410 Без свиты, без венца, забытые льстецами,

Без стражи, что умрет за вас!

И рок уже влечет, жестокий и победный,

На это вышний трибунал

Величий ваших призрак бледный.

Все слезы там сольет она в один кристалл,

И, грозный судия, — в деснице молний взмахи, —

Народа вонмет стон, — и скипетров металл

Падет, рассыпавшись во прахе!