“Не гибнет под серпом незрелый колосок,

И лето целое струится в лозах сок:

Нальются грозди невозбранно;

Я тоже юностью цвету и красотой,

Хоть все вокруг томит тревогой и тоской,

Мне умирать еще так рано.

Пусть стоик радостно зовет, встречает смерть:

В слезах надеюсь я, что просветлеет твердь,

Поникнув, я воспряну снова.

10 Придут другие дни на смену горьким дням!

Всегда ли даже мед бывает сладок нам?

Всегда ли море не сурово?

Безбрежная мечта в моей груди живет.

Напрасно надо мной навис тюремный свод,

Меня надежда окрыляет.

Бездушного ловца так избежав сетей,

К широким небесам проворней, веселей

Путь Филомела устремляет.

И мне ли умереть? Ни в чем моей вины

20 И не было, и нет, и безмятежны

Мои, спокойно пробужденье.

Привычке хмуриться на время изменя,

Все улыбаются здесь, глядя на меня,

Почти на грани возрожденья.

Дорога долгая не тяжела ничуть!

Из вязов молодых, что окаймляют путь,

Лишь первые я миновала.

На жизненном пиру мгновение одно

Я побыла,[442] едва пригубила вино,

30 Не выпив полного бокала.[443]

Вслед за весной моей пусть жатва настает.

Как солнце, обойти хочу я небосвод,

Все торжество увидеть года.

Я украшаю сад, блистая на стебле,

И вовсе не хочу, склонясь к сухой земле,

Запомнить лишь лучи восхода.

О, смерть, не торопись! Прочь, прочь ты уходи;

Ступай утешить тех, кто страх таит в груди,

Кому наносит совесть раны.

40 Меня ж манит любовь, и Музы мне поют,

Благословенный ждет в тени дерев приют.

Мне умирать еще так рано”.

Так, грустным узником когда я был, моя

Все ж лира, пробудясь, звучала;[444] слушал я

Невольницы той голос юный,

И, сбросив тяжкий гнет томительных часов,

Слова преображал в мелодию стихов,

И простодушно пели струны.

Быть может, кто-нибудь в иные времена

50 Услышит песни те и спросит, кто она,

Печальным их взволнован ладом.

Дышали грацией ее черты и речь,

И станет дни свои, как и она, беречь

Тот, кто окажется с ней рядом.