Уединение покиньте, о, богини!

О, Музы, вам милы ручьи, холмы, пустыни.

В долинах Нима[287] вы блуждаете ль одни

Иль думы легкие, безоблачные дни

Влекут вас на брега Луары и Гаронны,

В кругу ли дев речных, близ величавой Роны,

Когда на пажити луна сиянье льет,

Вы водите в ночи беспечный хоровод.

Придите, я бежал из городов, вам тесных,

10 От гомона толпы, ее волнений пресных.

На шумных площадях, на мостовых в пыли

Цветы поэзии вовеки не цвели.

Средь криков, суеты, не остается следа

Мечтанья праздного и сладостного бреда.

Летящих колесниц блистающая медь

Велит поэзии в смятенье онеметь.

Придите, да найду я милость перед вами!

О, если б стали вы домашними богами,

Ах, суждено ли мне иметь земли клочок,

20 Где, мирный селянин, на воле я бы мог

Лишь спать и праздным быть, и в тишине, в забвенье,

Поэт ненадобный,[288] найти успокоенье.

Вам, Музы, ведомо: еще на утре дней

Стремился я душой в объятия полей;

И вашим возлюбил внимать воспоминаньям,

О веке золотом бесхитростным преданьям.

В них оживали вновь: Эдемский вертоград,

Где первый человек был создан для услад,

Вдовица, колоски, просыпанные с воза,

30 Сбиравшая и в дом введенная Вооза,[289]

Иосиф, что в Сихем веселый держит путь,

Где братьев встреча с ним не радует ничуть.[290]

Прекрасная Рахиль, бесценная награда

Тому, кто столько лет стерег Лавана стадо.[291]

О, как бы я хотел от шума вдалеке

Среди лугов и рощ, в укромном уголке

Иметь смиренный кров и воду ключевую,

Что, ласково струясь и речь ведя живую,

Поила бы мой сад и тучные стада.

40 Там, мира суету оставив навсегда,

От скуки убежав блестящей и надменной,

Хочу я жизнью жить простой, благословенной,

Как наши праотцы столетий на заре,

Чьи ныне имена звучат у алтарей;

Иметь друзей, детей, прилежную супругу

И с книгою бродить то в роще, то по лугу,

Без страха, без стыда, без цели познавать

Ненарушимые покой и благодать.

О, Меланхолия![292] Ты грезы навеваешь,

50 В ущельях и лесах, богиня, обитаешь,

И нечувствительно во власти вдруг твоей

Томленьем сладостным охвачен друг полей,

Когда он в сумерки из гротов отдаленных

Выходит, мешкает на молчаливых склонах,

И видит: на небо уж набегает тень,

А на горах вдали прекрасный гаснет день.

И нега чистая его переполняет,

Садится он в тиши и голову склоняет.

Подобная ему, не знающая бурь,

60 Внизу течет река; подвижная лазурь

Колеблет берега,[293] селения и горы,

И легких облаков пурпурные узоры.

И в умилении он видит пред собой

Прекрасных призраков, явившихся толпой,

Живущих издавна в его воображенье.

Вот Юлия пред ним, покорная влеченью,

Кларисса, красоты небесной образец,

Страданий с кротостью несущая венец,

Приемлющая смерть безропотно, безвинно,

70 Душою чистая, как ангел, Клементина,[294]

Которая в сетях жестокости и зла,

Рассудок потеряв, невинность сберегла.

Ах, ваши образы, прелестные созданья,

Беспечно населить спешат его мечтанья!

И взор его слезой туманится. Близ вас

Он ваши зрит черты, сиянье милых глаз,

Вмиг переносится душой под ваши кровы,

Приветствует друзей, врагов корит сурово.

Но вот его томит мучительный вопрос:

80 Что если милые предметы вздохов, слез —

Всего лишь вымыслы, прекрасные химеры,

Творенья гения, плоды наивной веры?

Поднявшись на ноги, в волненье он идет,

И замыслов в уме кипит водоворот.

В мечтах рисует он волшебную картину,

Хотел бы он найти вторую Клементину,

И где-нибудь вдали неласковых очей

Лишь ею и дышать, служить, молиться ей.