Так, Трою покорив и мощь ветров и волн,

Лаэртов сын взойти на феакийский челн[282]

Спешит и наконец в отчизну прибывает,

И землю родины слезами омывает.

Над бухтой он навес скалистый узнает,

Где старику морей есть посвященный грот

В тени разросшейся на высоте оливы,

Сырой и темный, в нем — источник говорливый,

Пчела жужжит, наяд прелестные персты

10 Лазоревые ткут, пурпурные холсты,

Что непривычный глаз расцветкой поражают;

И нимфы милые пришельца окружают

(А их увидеть вновь не чаял он никак)

И долгий век ему сулят, и много благ.[283]

Приветствую тебя, французских рек царица!

На берега твои я счастлив возвратиться,

Где, слушая твой плеск, бродил так часто я:

Меж камышей блестя, влекла струя твоя;

Где сицилийская моя свирель звучала

20 И, замедляя бег, ты сладостно журчала.

Когда ж в любви я был обманут, той порой,

Внимая жалобам, ты плакала со мной.

Элегий хоровод, их томные напевы

Вослед за мной летят. Не отставая, девы,

Из края в край стремясь, дорог взвивали прах

С улыбкой на устах, слезами на глазах,

И мил мне был полет моих младых элегий,

Что пеньем ласковым и танцем, полным неги,

Простоволосые, не разнимая рук,

30 Меня в восторженный свой вовлекали круг.

Как хорошо, когда с наивной, незлобивой

Сдружишься Музою,[284] как сам, вольнолюбивой,

В которой скрытности, притворства нет следа,

И можно смело ей, не ведая стыда,

Не чувствуя нужды таиться, лицемерить,

И душу всю раскрыть, и тайны все поверить.

Мир целый обежать и полюбить спеша,

Роняет невзначай стихи моя душа.

Летучих помыслов и чувств отображенья,

40 По-разному звучат мои все песнопенья.

Мечтаньям новым я и новый дам язык,

Пускай владели мной они всего лишь миг.

Но первые шаги, о, сколько в них тревоги!

На берегах твоих, о, нимфа Сены, строги

И мрачны, критики составили совет.

Без их согласия на Пинд наш хода нет.

Умерь их бдительность, сердца их умягчи ты!

Суровость судей быть должна не нарочитой

И невзыскательным — обычно хмурый взор.

Ведь Муза робкая и меж своих сестер

50 Не горделивая, теперь была бы рада,

Когда б ждала ее достойная награда.

Она чиста, и желчь неведома ей стрел,

Что сеют гнев и рознь, сатиры став удел.